Половина парней в деревне стала ходить к их с бабкой порогу не за травами, а с венками. И Франческа не стеснялась такого внимания. Ей нравились их улыбки и тёплые взгляды. Бабка не требовала от неё так много, как требовали бы суровые родители: Франческа была сиротой и ведьмой, и все знали, что ей неоткуда взять приданое и некому выдать её замуж. А значит, и честь её беречь не было особого толку.
Но в глазах стариков порой мелькало неодобрение, а женщины перешёптывались за спинами: «Не к добру это…»
Она любила и тёплые объятья, и поцелуи. Но в её сердце всегда жила тревога: она знала, что однажды придёт тот день, когда её магия станет слишком сильной, чтобы её можно было скрывать.
По ночам она просыпалась от того, что пальцы светились в темноте, а под кожей будто бегали искры. Она зажимала рот рукой, боясь вскрикнуть, и молилась, чтобы никто не увидел.
10
Не нравилось это всё только деревенским девкам, которым родня запрещала покидать дома до темноты. И особенно — старостиной дочери.
Матильда, первая красавица деревни, не могла смириться с тем, что все взгляды парней устремлены не на неё, а на Франческу.
— Ты думаешь, тебе всё дозволено? — шипела она, сжимая кулаки. — Ты ходишь где хочешь, говоришь с кем хочешь, а мне приходится сидеть за прялкой, пока ты собираешь восхищённые взгляды!
В её глазах горела не просто зависть — ревность, смешанная с бессильной злобой. Её пальцы впивались в ладони до крови, а губы дрожали от сдерживаемых слёз.
«Ты не лучше нас! — думала она. — Просто ты прячешься за своей магией».
Она‑то и подговорила подружек рассказать инквизиции о том, что в их маленькой деревушке поселилась ведьма. Они собрались тайком у старого колодца, где вода была чёрной и неподвижной, как зеркало.
— Мы просто скажем правду, — шептала Матильда. — Она колдует. Это грех.
Подружки кивали, но в их глазах читался страх. Одна из них, робкая Лина, попыталась возразить:
— А если она и вправду лечит людей?..
Но Матильда резко оборвала её:
— Если она такая хорошая, почему прячет силу?
Франческа долго стояла у околицы, глядя на дым из трубы бабкиной избы.
«Он поднимается ровно, как будто ничего не случилось. Как будто бабка всё ещё варит зелье, а я — просто иду домой после прогулки», — думала она.
«Это ради них», — шептала она, но слёзы текли по щекам. Ветер подхватывал их и уносил вдаль, словно пытаясь забрать с собой её боль.
А потом развернулась и пошла к дороге, где ждали всадники в чёрных плащах. Их силуэты казались чёрными прорезями в светлом дне, а кони тихо переступали, будто чувствовали напряжение.
Франческа сделала шаг — и земля под ногами будто дрогнула, прощаясь с ней.
Грегор всю ночь плохо спал. Ему снова виделись багровые всполохи Сумрака, пульсирующие, как раны в темноте, дрожащий свет Священной Чаши и лицо Франчески — бледное, с расширенными зрачками, когда она шагнула в туман.
Он помнил, как её губы едва шевелились, будто пытались произнести какое‑то слово, а пальцы дрожали, касаясь края Чаши. В его памяти этот момент застыл: свет от Чаши выхватывал из сумрака каждую черточку её лица — трещину в уголке губ, каплю пота на виске, тень от ресниц, похожую на сломанные крылья.