— К демонам правила, — Франческа встала с кровати и сократила расстояние между ними. Её шаги были уверенными, почти вызывающими. — Как только ты поймёшь, что в мире полно свободных людей, которым дозволено делать то, чего не позволено тебе, ты поймёшь, что ты раб. Мы оба рабы.
42
Она изложила всё так просто, с такой внутренней логикой, что Габриэл потерял дар речи. Он застыл, не зная, что ответить: её слова ударили в самое сердце, заставив задуматься о том, о чём он старался не думать.
Неужели он пришёл к Франческе только потому, что день за днём стоял в коридоре, сходя с ума от желания, задыхаясь в шлеме, который с таким же успехом мог быть кляпом, в перчатках‑наручниках и ботинках‑кандалах?
Он невольно опустил взгляд на свои перчатки — символ его службы — и сжал челюсти, чувствуя, как внутри поднимается волна протеста против собственной участи.
Но в этом похотливом взгляде, которым он скользил по телу Франчески, пока та стояла в этой крошечной комнате без выхода, не было ничего правильного.
Он заметил, как подрагивают её ресницы, как на шее бьётся жилка — признаки того, что и она не так спокойна, как хочет казаться. Если бы у неё был выбор, она бы не выбрала Габриэла. Он был никем и ничем, и он прекрасно это знал. Франческа хотела его только потому, что у неё не было другого выбора, а секс без выбора — это…
— Я знаю, о чём ты думаешь. И мне всё равно, — Франческа притянула его ближе. И хотя Габриэл был высоким, она тоже казалась выше, когда стояла вот так. Её глаза сверкнули вызовом, а спина выпрямилась ещё сильнее, будто она бросала ему последний, решающий вызов. — Мне нужно, чтобы ты продолжал возвращаться ко мне. Ты вернёшься?
Её руки на щеках Габриэла были тёплыми, почти обжигающими, а губы — нижняя из которых слегка выпячивалась в вечной ухмылке — были горячими и наэлектризованными, когда они приблизились к нему, испепеляя его решимость.
Он почувствовал, как учащается его пульс, как перехватывает дыхание — всё его существо стремилось к ней, вопреки голосу разума.
Это было всего лишь одно слово, но оно было одновременно тяжёлым и лёгким — обещанием, которое связало их крепче, чем кровь. И когда он произнёс его, тяжесть его доспехов растаяла.
В груди разливалась странная лёгкость, будто с плеч свалился многотонный груз, а мир вокруг на мгновение перестал быть враждебным.
— Да, — его голос прозвучал твёрдо, почти уверенно, хотя внутри всё ещё бушевала буря противоречивых чувств.
Время в камере тянулось бесконечно долго. Каждая минута растягивалась, как резина, а тишина давила на уши — ни звука, кроме собственного дыхания и редких шагов за дверью. И, что было куда хуже, у Франчески не было никакой возможности его сосчитать.
Инквизиторы, которые охраняли её теперь, были ещё грубее тех, к которым она привыкла на верхних этажах башни. Их голоса звучали резче, а шаги — тяжелее, будто они специально старались напомнить ей о своём присутствии.
Она не раз выслушивала их сальные шуточки и пошлые смешки, предложения и поддёвки с обещаниями дать еды получше, если она разденется для них или сделает что‑то ещё. При этом они нарочито громко хлопали дверями, стучали по решётке, заставляя её вздрагивать от каждого звука.