Затем боль пронзила её с новой силой, когда Каледосец прижал прищепки к твёрдым бугоркам, усиливая вторжение металла в её кожу.
В этот момент она решила: если выживет, она запомнит каждое его движение, каждый звук, каждое слово — и однажды это пригодится. Она не просто выживет. Она победит. И когда‑нибудь эти колокольчики будут звенеть в такт её триумфу, а не её мукам.
Она охрипла от криков, но все её стоны от боли слились в один долгий вопль, который она не могла остановить. Звук вырывался из груди, будто кто‑то душил её, и каждый новый крик отдавался эхом от каменных стен, усиливая ощущение безысходности.
Её горло горело от напряжения, а голос звучал всё более хрипло и надтреснуто, словно перетёршаяся струна.
Инквизитор наклонился ближе. Одной рукой он прижал Франческу к стене за плечо, а другой, задрав свою длинную рубаху…
Девушка подумала, что, может быть, её просто изнасилуют. Это было бы, по крайней мере, нормально и привычно. Она могла бы представить, что это кто‑то другой.
38
Но в глубине души она знала, что это будет не так — что он найдёт способ сделать ещё больнее, ещё унизительнее. Её кожа покрылась мурашками от близости его тела, а запах пота и металла ударил в ноздри, заставляя желудок сжаться.
Но Каледосец только взял свой член в руку, обхватив его пальцами, и стал поглаживать. Его дыхание участилось, стало тяжёлым и прерывистым, а взгляд остекленел, будто он уже не видел её — только какую‑то свою цель.
Пальцы на её плече сжались сильнее, оставляя синяки, а большой палец начал медленно, мучительно водить по ключице, будто отмечая новую территорию.
Жалобные звуки, которые она издавала, желая, чтобы её трогали, были хуже самой боли. Осознание того, что она так сильно хотела, чтобы её трогали, что ей было почти всё равно, кто это будет и как с ней будут обращаться, жгло её изнутри, заставляя сжимать кулаки до хруста костей.
Каждая мышца в её теле дрожала от напряжения, а пот стекал по вискам, смешиваясь с солёными слезами. Она была так невыносимо близка к тому, чтобы кончить и забыться…
Но мысль о том, что это станет её поражением, что она примет его правила игры, заставила её стиснуть зубы и сфокусироваться на боли — единственной реальности, которая ещё принадлежала ей.
Она сосредоточилась на пульсации в сосках, где иглы впивались в кожу, на тепле крови, стекающей по груди, на жжении в запястьях от цепей. На всём, что напоминало: она ещё здесь, она ещё Франческа.
Рука, лежавшая на её плече, опустилась вниз и пошевелила иглой в одном из сосков. Франческа почувствовала, как горячая кровь стекает по коже, остывая на вспотевшем теле, которое блестело в свете факела.
«Вкусно… Позволь нам помочь тебе… Убьём его вместе…» — шёпот демонов звучал теперь не где‑то в отдалении, а прямо в её голове, смешиваясь с дыханием инквизитора, вторгаясь в сознание, как липкие пальцы.
Она пыталась оттолкнуть эти голоса, сжать виски — но руки были скованы, и оставалось только стискивать зубы, пока не заныли челюсти. И всё же она сказала «нет» — не просто покачав головой, а резко встряхнув ею, пытаясь прогнать туман в сознании и вернуть контроль над телом.