Она была уверена, что не хочет этого, что ей это навязали. Её жадно пульсирующая дырочка боролась с желанием толкнуться в руку, которая дразнила её, размазывая соки по коже.
В голове всплыли слова учителя по этике: «Даже в аду есть звёзды». Где они сейчас? Почему она не может их найти?
Она попыталась представить себе ночное небо над родной деревней — бескрайнее, усыпанное звёздами. Но перед глазами стояла только маска инквизитора.
Когда инквизитор убрал руку, Франческа выругала себя за стон, прорвавшийся из‑под кляпа. Звук получился слишком громким, слишком явным, и она зажмурилась от стыда.
Руки инквизитора легли на её соски, сжимая их. Внизу живота запульсировало, словно тело радовалось такому вниманию, не заботясь о том, что задумал этот человек, и о том, что это, вероятно, причинит ей ещё больше боли.
Она попыталась сосредоточиться на дыхании, считая вдохи и выдохи. Но боль и возбуждение смешивались, затуманивая разум. Её грудь вздымалась чаще, а кожа горела там, где касались его пальцы.
— Как насчёт этого? — большие пальцы погладили мягкие округлости её груди, затем вернулись к соскам, отчего те встали торчком, а по коже пробежали мурашки.
Он сделал паузу, будто ожидая её реакции. И на мгновение его взгляд стал почти человечным — как будто в глубине души он всё ещё помнил, что она живое существо, а не объект для опытов.
Но это длилось лишь миг, и маска безразличия вернулась на лицо.
Она с болезненным интересом наблюдала, как Каледосец проткнул иглой один из её сосков — так же уверенно, как и её собственные руки, когда она зашивала рану. Острый кончик вышел с другой стороны.
В этот момент она вспомнила, как когда‑то сама помогала раненым — как аккуратно вводила иглу, стараясь не причинить лишней боли. Теперь та же точность была направлена против неё, и это осознание обожгло сильнее, чем сама боль.
Франческа громко всхлипывала, не в силах сдержать рвущиеся наружу рыдания, и тяжело дышала, пытаясь не двигаться, пока в неё втыкали очередную иглу, чтобы сделать ещё один прокол.
Каждый раз, когда металл пронзал кожу, она задерживала дыхание, ожидая вспышки боли. Но та приходила не сразу: сначала было странное ощущение растяжения, а затем уже острая вспышка, от которой сводило мышцы.
Крови пока не было — иглы тут же закупоривали ранки. Кровь приливала к местам уколов, пытаясь исцелить их, но лишь делала их более чувствительными.
Она сжала зубы так сильно, что почувствовала вкус металла во рту, и мысленно повторила: «Я не сдамся. Я не стану его игрушкой. Я запомню каждое его движение, каждый звук, каждое слово».
Ногти царапали её грудь от ключиц вниз. Она знала, что это только начало, что будет намного больнее, чем кажется. Но когда ногти царапнули её сосок, она всё равно не смогла сдержать пронзительный крик, вырвавшийся из её горла.
Звук эхом отразился от стен камеры, и на мгновение ей показалось, что кто‑то может услышать и прийти на помощь. Но тишина была ответом — только звон колокольчиков и тяжёлое дыхание инквизитора.
На несколько секунд она полностью отключилась. Когда очнулась, почувствовала вкус крови во рту. Она прикусила язык, пытаясь вернуть контроль над телом, и сосредоточилась на ощущении собственной крови на губах. Это был единственный признак того, что она ещё жива, что она всё ещё Франческа, а не просто объект его экспериментов.