Может, это не протест, а талисман? Или обещание, что перемены придут? Он думал о том, откуда она их взяла, кто помог, и почему именно перья. А вдруг она ждёт знака — такого же неявного, как эти перья? И записка — её перо, её весть?
Зато взгляд инквизитора теперь всегда мог легко выцепить Франческу из толпы магов в одинаковых одеяниях. И Габриэл знал: если завтра Ганс попытается что‑то сделать, эти перья станут его мишенью.
«Я должен быть там, — решил он, сжимая кулаки. — Чтобы она не осталась одна среди этих серых плащей».
Уже отходя, он заметил тень у входа в купальню. Кто‑то стоял там, наблюдая. Сердце упало. «Они знают?».
Всю оставшуюся ночь он ворочался, представляя, как она достанет записку, развернёт, прочтёт. Что будет в её глазах — недоверие? Надежда? Страх? Он не знал.
Но впервые за долгое время он почувствовал: что‑то изменилось. И завтра всё будет иначе.
Габриэл ожидал, что Франческа прочтёт эту записку сразу после того, как облачится в свою мантию. Он резко отвернулся, чувствуя, как жар приливает к щекам, и сжал кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. В ноздри ударил запах сырого камня и воска от факелов — резкий, как его волнение.
Но она лишь быстро зашагала к выходу, явно погружённая в свои мысли. Её шаги отдавались эхом в пустом коридоре, а он ловил каждый звук — то приближающийся, то удаляющийся, будто это биение его собственного сердца. Он стоял, словно пригвождённый к месту, наблюдая, как она исчезает за поворотом.
Несколько дней Габриэл ждал от Франчески какой‑нибудь реакции. Но ведьма, если и прочла его послание, ничем этого не выдавала.
Хотя — и в этом была горькая ирония — она не прочла его послание. Записка так и осталась лежать в кармане её мантии, забытая, незамеченная.
Он ловил её взгляд в коридорах, но она смотрела мимо, будто его не существовало. Однажды они столкнулись у лестницы: её мантия коснулась его руки, и он почувствовал тепло, которое тут же исчезло. Она даже не обернулась.
Он прислушивался к разговорам, надеясь услышать хоть намёк, но тишина была полной. Каждый раз, когда она проходила рядом, он задерживал дыхание, пытаясь уловить хоть тень эмоции на её лице — хотя бы дрожание ресниц, хотя бы лёгкий поворот головы. Но она оставалась невозмутима.
Инквизитор метался между надеждой и страхом. Ему хотелось крикнуть ей вслед: «Ты прочла?», но он боялся услышать молчание в ответ.
Сначала он переживал, что Франческа не прочтёт его записку. Затем — что прочтёт и не поймёт, кто её написал. А потом — что прочтёт и догадается о личности автора, и тогда всё станет ещё сложнее.
Что, если она решит, что это ловушка? Или что он просто насмехается над ней? А вдруг она уже рассказала кому‑то — и теперь все ждут, когда он выдаст себя?
В голове крутились вопросы: «Что она подумает? Осудит? Посмеется?». Он вспоминал её смех — тот, что звенел, как разбитое стекло, — и не мог понять, прозвучит ли он теперь в его адрес.
И всё же ему казалось, что в её походке было что‑то новое — будто она шла увереннее, будто каждый шаг был осознанным выбором, а не бегством. Он замечал, как иногда её взгляд задерживался на нём чуть дольше, чем нужно, как её пальцы на миг касались чёрных перьев на мантии — тех самых, что он так хорошо запомнил.