Она огляделась в поисках хоть чего‑то, чем можно укрыться, но в камере не было ничего, кроме голых стен и запаха сырости.
Франческа свернулась калачиком на кровати, подтянув колени к груди, чтобы согреться. Её зубы стучали, а мышцы сводило от холода. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз чувствовала тепло, но память ускользала, растворяясь в серой пелене усталости.
Она не помнила, как заснула. Но дрожь усиливалась с каждой ночью — если это была ночь, а может, день. Время здесь теряло смысл, превращаясь в бесконечную череду мучений.
Грубое хозяйственное мыло так и не смылось полностью. Оно оставило на коже мозоли — в тех местах, где она тёрлась о грубые простыни. Эти мозоли саднили, напоминая о каждом прикосновении жёсткой ткани, о каждом движении, которое причиняло боль. Иногда она царапала их ногтями, пытаясь стереть, но это лишь усиливало жжение.
Франческе снились кипящие красные океаны с зелёно‑серым небом над ними. Она плыла на корабле, построенном из костей. Волны били в борта, издавая звук, похожий на стоны, а ветер свистел в расщелинах между костями, создавая жуткую мелодию.
Она чувствовала запах соли и железа. Этот запах проникал в лёгкие, заставляя кашлять. Когда волна с силой ударила в борт, разбрызгав воду по всей палубе, она вытерла лицо — и её рука осталась влажной от крови. Тёплая, липкая жидкость стекала по пальцам. В голове звучал голос — то ли её собственный, то ли кого‑то другого:
— Это не сон. Это реальность.
— Небо голубое, — сказал кто‑то.
Франческа подумала, что сходит с ума: камень действительно отвечает на её бредовое бормотание.
Голос был низким, с лёгкой хрипотцой, будто человек давно не говорил вслух. Он раздавался откуда‑то сбоку — из полумрака камеры, где сливались в единую серую массу стены и пол.
— Я почти уверен, что океан тоже голубой или зелёный. У меня никогда не было возможности увидеть его своими глазами.
Она не видела лица того, кто говорил с ней, хотя на нём не было шлема. Его силуэт размывался в полумраке камеры. Свет из узкого окошка — едва пробивавшийся сквозь толщу камня — падал только на руки. Они казались почти призрачными в этом тусклом свете: тонкие, с длинными пальцами, которые сейчас бережно держали мокрую ткань.
Капли воды с неё падали на каменный пол, и каждый удар звучал как тиканье часов, отсчитывающих её последние силы.
Франческа попыталась сморгнуть пот, застилавший ей глаза. Но веки были тяжёлыми. Песчинки царапали её веки — и она снова зажмурилась. Песок хрустел под ресницами, а каждый вдох отдавался болью в пересохшем горле.
Воздух в камере был спёртым, с привкусом сырости и железа — будто сама тьма пропиталась её кровью. Морщина между её бровями собиралась стать постоянной.
Тот, кто никогда не видел океана, вытирал её лицо мягкой тканью, смоченной тёплой водой. Его прикосновения были нежными. Ткань пахла травами — возможно, её вымочили в настое ромашки или мяты. Этот запах пробивался сквозь смрад подземелья, даря мимолетное ощущение чего‑то чистого, забытого.
Она чувствовала, как прохлада проникает в кожу, снимая жжение, а капли воды стекают по вискам, оставляя влажные дорожки. Каждое прикосновение было как вспышка света в бесконечной тьме — настолько непривычная нежность, что она боялась поверить в её реальность.