Франческа не двигалась, пока на неё выливали ведро холодной воды. Ледяные струи стекали по спине, заставляя зубы стучать. Затем её грубо тёрли куском коричневого хозяйственного мыла — оно жгло и раздражало кожу, оставляя красные следы, будто ожоги.
И снова — ведро ледяной воды. От неё Франческа дрожала в своих оковах. Капли стекали по лицу, попадали в глаза, и мир на мгновение становился размытым, словно она смотрела сквозь слёзы.
— Твоя магия здесь бесполезна, ведьма, — каледосец показал ей маленький клинок — просто полоску грубой стали, завёрнутую в ткань.
Он держал его небрежно, но Франческа видела, как пальцы сжимают рукоять — крепко, до побелевших костяшек. Это был не просто показ силы: он ждал её реакции.
Инквизитор провёл кончиком клинка по шее Франчески — не надавливая достаточно сильно, чтобы проткнуть кожу. Она задрожала от страха: холод металла пробрался под кожу, будто змея.
Напряжение от попыток удержаться на месте, чтобы её не порезали, только усугубляло дело. Лезвие скользнуло по её шее и ключице, проведя линию над одним из сосков. Кожа горела — но не от боли, а от унижения, от осознания, что её тело стало игрушкой в руках этого человека.
Инквизитор держал её за плечо, не давая пошевелиться. Франческа слышала его тяжёлое дыхание под шлемом — каждый выдох обдавал её жаром, будто он боролся с самим собой. Кольчужная юбка инквизитора была достаточно близко, чтобы касаться её.
— Тебе это нравится, больной ублюдок, — вырвалось у Франчески прежде, чем она успела подумать.
Слова вылетели, как камень, брошенный в колодец, — эхо которого не остановить. Это было не самое подходящее замечание для девушки, к груди которой приставили нож. Но у неё всегда было плохо с «правильными» словами.
Франческа всегда была импульсивной. Неделя, в течение которой она ни с кем не разговаривала, только усугубила дело. Слова, накопившиеся внутри, вырвались наружу, как желчь. Они копились день за днём — в тишине, в темноте, в одиночестве. Она представляла, как говорит их, мечтала о них. И вот теперь они вылетели — острые и ядовитые, как шипы.
Инквизитор уронил клинок, без слов расстегнул перчатку и ударил Франческу с такой силой, что та на мгновение потеряла сознание. В глазах вспыхнули звёзды, а потом наступила тьма — мягкая, обволакивающая, как одеяло. На секунду ей показалось, что она наконец‑то свободна.
Затем её освободили от наручников, и они ушли, захлопнув за собой дверь. Звук засова, упавшего на место, прозвучал как приговор.
Тишина вернулась, но теперь она была другой — пропитанной болью и стыдом.
Франческа медленно опустилась на холодный пол, чувствуя, как по лицу стекает кровь из разбитой губы. Она закрыла глаза и глубоко вдохнула: запах сырости, металла и её собственной крови заполнил лёгкие.
«Я жива», — подумала она. И это было единственным, что имело значение.
Франческа потёрла онемевшие руки. Кожа на запястьях горела от железных кандалов, а под ногтями темнели синяки — следы вчерашнего «умывания».
29
Замёрзшая и дрожащая, она проковыляла обратно к кровати и обнаружила, что та пуста. Матрас всё ещё был прикрыт мешковиной, но одеяла на нём не было. Холодный воздух обжигал лёгкие, а каждый шаг отдавался болью в избитых ногах.