В горячечном бреду Франческа позволила этому прикосновению убаюкать себя. Она пыталась вспомнить, когда в последний раз кто‑то касался её с добротой, но мысли путались, как обрывки сна.
«Это правда? Или я уже умерла?» — мелькнуло в голове. Но она не нашла сил открыть глаза.
Может, это ангел? Или демон, играющий с её разумом? Она не знала. Но на мгновение ей стало всё равно.
Она снова уснула. Но перед тем, как погрузиться в темноту, ощутила лёгкий укол страха: а если, когда она проснётся, никого не будет? Если это был лишь сон, сотканный из отчаяния и боли? Если камера снова станет пустой, а она — снова одна в этой каменной могиле?
Когда она проснулась, то была одна.
Франческа встряхнула головой, прогоняя туман, окутавший её разум во время сна. Воздух в камере казался густым и тяжёлым, будто его не обновляли годами. Каждый вдох отдавался сухостью в горле.
Она была так голодна, что ей казалось, будто её желудок переваривает сам себя. Во рту пересохло, как будто она не пила несколько дней. Язык прилипал к нёбу, а во рту стоял металлический привкус — то ли от крови, то ли от отчаяния.
Франческа спустила ноги с кровати и чуть не наступила на поднос. На нём лежала половина буханки хлеба, небольшой кусок сыра и стоял кувшин с чем‑то, что пахло разбавленным вином.
Поднос был грубым, деревянным, с зазубринами по краям — видимо, его использовали не раз. Хлеб покрылся сероватой корочкой, а сыр выглядел так, будто пролежал здесь не один месяц: твёрдый, с трещинами и едва заметными пятнами плесени.
Она взяла всё это и жадно принялась есть, отрывая зубами куски хлеба. Каждый кусок приходилось долго разжёвывать — хлеб был сухим, как песок, и царапал нёбо. Но даже это не могло остановить её: голод был сильнее, чем отвращение.
Это была первая твёрдая пища, которую ей дали за неделю. А пока она болела, то и вовсе потеряла счёт дням.
Время здесь текло иначе: оно растягивалось в бесконечность, а потом вдруг сжималось в один миг, когда раздавался звук шагов за дверью.
Склонная к логике часть её сознания подсказывала, что это был всего лишь вчерашний хлеб, который нужно было вымочить в вине, чтобы он стал съедобным, а сыр — всего лишь твёрдый от старости огрызок. Но голод и долгое отсутствие еды делали их похожими на пищу богов.
Она глотала кусочки, почти не чувствуя вкуса, но ощущая, как тепло медленно распространяется по телу, возвращая её к жизни.
Она смутно пыталась вспомнить человека из своего сна. Но всё, что ей удалось восстановить, — это светлые пряди волос вокруг перевёрнутого вверх ногами и слишком молодого лица.
Он казался почти ребёнком. Его черты были мягкими, почти детскими, а в глазах читалась странная смесь сострадания и страха. На нём не было шлема, что было необычно. И он хорошо обращался с ней, пока Франческа болела, — что было ещё более странно.
Его пальцы были холодными, но прикосновения — осторожными, будто он боялся причинить ей боль. Она пыталась вспомнить его голос, но в памяти остались лишь обрывки: тихий, чуть дрожащий, будто он сам не верил в то, что делает.