— Кэролл, хватит, — сказал Габриэл громче, чем следовало. — Ирма не такая. Она слишком молода, чтобы заниматься тем, на что ты намекаешь.
Его голос дрогнул, и он тут же пожалел об этом — слишком явно выдал своё волнение.
Видя, что его друг действительно чем‑то расстроен, Кэролл понял, что пора заткнуться. На секунду в его глазах мелькнуло что‑то похожее на раскаяние, но оно тут же исчезло, сменившись привычной беспечностью.
— Ладно. Только не говори, что я тебя не предупреждал.
Сэр Кэролл отошёл назад, примирительно подняв руки, а затем развернулся и скрылся за углом. Его шаги затихли, но эхо слов ещё висело в воздухе, как неприятный запах.
Габриэл вздохнул: существовали правила, ни одно из которых его друг не соблюдал. Бегать по коридорам вот так было строго запрещено. Но Кэролл всегда жил так — будто правила были для других, а он — исключение. А Габриэл знал: рано или поздно это приведёт к беде.
Но, оставшись наконец в одиночестве, Габриэл покраснел, вспомнив, что прошлой ночью он действительно улизнул — но не для того, чтобы увидеться «с подружкой». Тепло стыда поднялось от шеи к щекам, и он невольно сжал кулаки, пытаясь отогнать навязчивые мысли.
Он спустился в одиночные камеры — и это была даже не его смена — прошёл мимо храпящего охранника, чтобы навестить больную колдунью.
Четыре дня назад была его вечерняя смена, и девушка не притронулась к подносу с кашей, который ей подсунули под дверь во время ужина. Тогда он зашёл проверить её и обнаружил Франческу без сознания на полу — обнажённую и дрожащую.
Воздух в камере был ледяным, а её кожа казалась почти прозрачной, покрытой мурашками. Он на мгновение замер, не зная, что делать, но потом бросился прочь — за одеялами, полотенцами, горячей водой.
Габриэлу пришлось бежать обратно наверх, чтобы принести ей дополнительные одеяла — почему у неё не было ни одного? — полотенца и горячую воду.
Франческа была в лихорадке и бредила, и Габриэл решил, что это его вина, поскольку она заболела во время его смены. Её голос звучал прерывисто, слова сливались в бессвязный шёпот, а глаза были закрыты, будто она видела сны, от которых не могла проснуться.
Теперь чувство долга звало его туда, и он соглашался на дополнительные смены, пока Франческе не стало лучше.
Дело было только в этом — а не в том, как свет фонаря отражался от её рыжевато‑золотистых волос, которые разметались по полу, словно расплавленное золото. Не в том, как она утыкалась головой в шею Габриэла, когда он поднял её, и её дыхание, горячее и прерывистое, обжигало кожу. Не в том, как она пыталась разглядеть лицо Габриэла, словно тот был кем‑то, кого стоило запомнить, кем‑то нужным и важным.
Он покраснел до корней волос, протирая колдунью влажным полотенцем, ощущая, как её кожа пульсирует от жара. Затем аккуратно завернул её в одеяло, чтобы наконец отвести взгляд и не зацикливаться на том, как её кожа светится в свете магических рун, начертанных на стенах темницы.
Руны мерцали, отбрасывая причудливые тени, и на мгновение ему показалось, что они шепчут что‑то — то ли предостережение, то ли обещание.