Он всё ещё думал о её словах, когда шёл на дежурство. Почему она так сказала? Что он сделал не так? В голове крутились варианты: может, она почувствовала его колебание? Или заметила, как дрогнула его рука, когда он произнёс угрозу?
Он не понимал, какая сила вынудила его так грубо осадить колдунью, и беспрестанно сердился на себя за свою несдержанность. Гнев на самого себя был острым, как зазубренный край монеты, которую он нервно крутил в кармане.
Иногда он останавливался у окна, глядя на серые стены Башни, и думал: «Я мог бы заступиться. Я мог бы сказать: „Отпустите её“. Но я промолчал».
Каменные блоки башни казались ему зеркалом его собственной твёрдости — ненужной, жестокой, бессмысленной.
Габриэл неоднократно думал, как загладить вину — так, чтобы это не привлекло излишнего внимания со стороны старших по званию и других магов. Он представлял, как она читает его записку, как на её лице мелькает удивление, а потом — возможно — лёгкая улыбка. Или как берёт яблоко и на мгновение задерживает взгляд на нём, понимая, что это от него.
Он перебирал в голове варианты: оставить на её столе яблоко? Написать записку? Просто улыбнуться при встрече, надеясь, что она поймёт?
А потом он вдруг осознал: любое его действие теперь будет выглядеть подозрительно. Если он оставит яблоко — кто‑то заметит. Если напишет записку — её могут перехватить. Даже улыбка может вызвать вопросы: почему инквизитор так благосклонен к магу?
Эта мысль сковала его сильнее, чем клятвы и уставы. Он оказался в ловушке: хотел исправить ошибку, но боялся сделать ещё хуже. И в этой нерешительности он чувствовал себя ещё более виноватым — словно дважды предал её: сначала словами, потом бездействием.
Впрочем, через несколько дней ему представился такой повод — его назначили на пост в трапезную башни.
Проходя между стройными рядами обеденных столов, Габриэл отметил, что Франческа сидит на самом краю, подальше от остальных. Её силуэт казался непривычно хрупким в этом гуле голосов и звоне посуды.
В воздухе витал запах подгоревшей овсянки и кислого кваса, а из дальнего угла доносился приглушённый смех — там маги делились последними сплетнями. Но за столом Франчески царила тишина, нарушаемая лишь скрежетом её вилки по тарелке. Звук был резким, одиноким — как стук сердца в пустой комнате.
Сначала он изумился: всегда общительная и жизнерадостная, колдунья должна была быть главной душой компании — однако никто из других магов не решался разделить с ней обед.
Сидевшие с ней за одним столом лишь с опаской поглядывали в её сторону и подальше отодвигали свои тарелки, чтобы не быть замеченными в её обществе. Габриэл заметил, как одна девушка незаметно подвинула свою миску на два пальца дальше, будто расстояние могло защитить её от «заражения» слухами.
Один парень украдкой бросил на неё взгляд, но тут же отвернулся, будто боялся, что его заметят. Девушка напротив нервно теребила край платья, избегая встречаться с Франческой глазами. Её пальцы дрожали, оставляя на ткани едва заметные складки — следы тревоги.