Его голос звучал ровно, почти скучающе, будто он обсуждал погоду, а не пытку. Пальцы на её подбородке сжались сильнее, оставляя синяки.
Если бы она уже не знала, что у этого человека нет сердца, которое можно смягчить, и что больше всего ему нравится причинять боль, Франческа давно умоляла бы.
Но она вспомнила слова матери: «Даже в аду есть звёзды, Франческа. Найди их». В этот момент она отчаянно пыталась отыскать хоть одну — хоть отблеск надежды в кромешной тьме.
36
Она узнала его инструменты по тому времени, когда помогала в лазарете.
Каждый из них когда‑то служил для спасения жизней — скальпели, иглы, зажимы. Теперь они стали орудиями мучений, и это вызывало в ней не только страх, но и горечь предательства. Будто сама медицина, которой она посвятила годы, повернулась против неё.
Это были базовые вещи, которые должен носить с собой инквизитор, обученный полевой медицине. Так что даже если бы Каледосца поймали с ними, никто не смог бы его ни в чём обвинить.
Инквизитор опустился перед ней на колени и стянул с себя перчатки. Его кожа была бледной и болезненно жёлтой, длинные пальцы — тонкими, как когти. Одной рукой он проник между бёдер Франчески, поглаживая, явно пытаясь возбудить её.
Его прикосновение было холодным, механическим, лишённым всякого желания — только расчёт и жестокость.
Франческа закусила внутреннюю сторону щеки до крови, пытаясь сосредоточиться на этой боли, чтобы заглушить остальные ощущения. Соль во рту смешивалась с металлическим привкусом, и она сглотнула, стараясь не поддаваться панике.
Франческа захныкала, не в силах сдержать реакцию своего тела на это холодное бездушное прикосновение. Она представила себе лес за деревней, где бегала в детстве: высокие сосны, запах хвои, свободу ветра.
Но реальность возвращалась с каждым движением его пальцев, и от этого контраст становился ещё мучительнее. С каждым толчком его пальцев её тело раскрывалось и увлажнялось, пока не стало откровенно жаждущим и распалённым.
Эта реакция вызывала в ней отвращение к самой себе, и слёзы навернулись на глаза — не только от боли, но и от стыда.
Каледосец усмехнулся сквозь шлем и двумя пальцами ущипнул её там, а другой рукой проткнул нежную кожу её губок медицинской иглой, выпустив конец с другой стороны.
Его глаза за маской были пустыми, без проблеска эмоций, будто он выполнял рутинную работу, проверял механизм. Он слегка повернул иглу, и боль пронзила её насквозь, заставляя тело содрогнуться.
Мир сузился до одной точки невыносимой боли, и Франческа упала бы, если бы не наручники над головой и стена позади. Она услышала пронзительный и отчаянный крик — и лишь спустя время поняла, что это был её собственный крик.
В этот момент она почувствовала не только боль, но и ярость — чистую, обжигающую. Ярость заставила её сжать кулаки так, что ногти впились в ладони. В голове билась мысль: «Я выживу. Я запомню каждое его движение, каждый звук, каждое слово — и однажды это пригодится».
— Остановитесь. Пожалуйста, остановитесь, — её голос дрожал, но в нём прозвучала нотка вызова, почти угрозы. Её слова были приглушены кляпом, но она всё равно пыталась, зная, что мольбы бесполезны. Боль побуждала её сделать что‑нибудь, чтобы прекратить мучения. — Я сделаю всё, что угодно. Просто остановитесь.