Франческа не умела держать язык за зубами и привыкла делать то, что считала нужным, а не то, что ей приказывали. Её пальцы сами сжимались в кулаки при мысли о покорности.
«Лучше бежать, чем ждать, когда они сломают меня», — повторяла она про себя.
Итак, она решила бежать.
Сначала это был лишь замысел — туманный, как утренний туман над рекой. Но с каждым днём он обретал очертания: она изучала коридоры, запоминала смены караулов, приглядывалась к стражникам. В голове складывался маршрут — через подвалы, через тайный ход, о котором шептали старые маги.
Раз.
Она попробовала в ночь, когда луна скрылась за тучами. Проскользнула мимо спящего стражника, но у самых ворот её остановил лай собак. Сердце колотилось, как пойманная птица, пока она кралась обратно в казарму.
А потом и ещё раз…
На этот раз она почти добралась до леса. Но чьи‑то руки схватили её из темноты — молчаливые, как тени.
Её вернули в Башню, и после этого надзиратель лично осмотрел её камеру, чтобы убедиться: больше никаких потайных мешочков с солью или травами.
«Ты не уйдёшь», — сказал он, и его голос звучал как приговор.
Но Франческа знала: это не конец. Она будет пробовать снова.
Потому что свобода — это не место, это состояние души. И пока она помнит запах ветра и травы, пока её пальцы помнят, как сплетать заклинания, — она не сдастся.
21
Габриэл часто провожал Франческу тоскливым взглядом, когда та скрывалась от него в тёмных лабиринтах коридоров.
Как‑то раз он решил проследить за ней, чтобы понять, не замышляет ли магесса очередной побег. Габриэл хотел удержать Франческу от ошибки, которая могла стоить ей жизни. Но в итоге ошибкой оказалось последовать за ней.
Он нашёл её в заброшенном крыле Башни — там, где стены покрывал мох, а воздух стоял тяжёлый, пропитанный сыростью. Габриэл замер за углом, услышав шёпот и скрип пола.
Франческа стояла у окна, а перед ней — высокий мужчина в чёрном плаще. Его рука лежала на её плече, пальцы впивались в ткань мантии, будто он пытался удержать её или заставить слушать. Она не сопротивлялась, но её спина была напряжена, а голова чуть наклонена — как у зверя, готового к прыжку.
Габриэл не сразу заметил колдунью: её прижимал к стене, закрывая своей широкой спиной, какой‑то мужчина. Рыцарь хотел было броситься к Франческе на помощь, решив, что та подвергается нападению. Но что‑то его удержало.
Быть может, это были стоны, которые издавала Франческа — тихие, сдавленные, будто она пыталась сдержать их, но не могла. Или то, с каким вожделением бородатый мужчина склонился над девушкой.
Габриэл не мог разобрать, что происходит: то ли мужчина силой принуждал её, то ли она сама льнула к нему, играя какую‑то неведомую ему роль.
Её глаза были полузакрыты, но в них не было ни страха, ни покорности — лишь странная, холодная сосредоточенность. А его руки… Они то сжимались на её талии, то словно пытались отстраниться, будто он сам не знал, чего хочет.
Лицо Габриэла мгновенно сделалось пурпурным. Он почувствовал, как жар поднимается от шеи к вискам, как в ушах застучало: «Она не могла… не с ним».