Здесь также находился первый чародей Круга, которого Габриэл впервые видел так близко. Старик с длинной седой бородой, облачённый в мантию из тёмно‑фиолетового бархата, расшитую серебряными рунами. Ткань переливалась при каждом движении, словно живая, а руны мерцали, будто пытались сложить заклинание без слов. Его пальцы, унизанные перстнями с чёрными камнями, нервно перебирали края одеяния. Камни поглощали свет, создавая вокруг рук тёмные ореолы.
В глазах, скрытых под кустистыми бровями, читалась тревога, но спина оставалась прямой — гордость мага не позволяла ему выдать слабость. Габриэл поймал себя на мысли: «Он боится. Но не за себя — за то, что может случиться». Он явно пребывал в нервном волнении, и юный инквизитор невольно задался вопросом, свидетелем скольких неудачных Истязаний стал этот седовласый маг. Сколько раз он стоял здесь, наблюдая, как рушится чья‑то жизнь?
Зал для Истязаний располагался под самой крышей башни — огромное помещение с купольным сводом, украшенным фресками в виде вращающихся созвездий. Созвездия казались живыми: они медленно перемещались, словно следили за каждым присутствующим. Свет проникал сквозь узкие витражные окна, окрашивая пространство в багровые и сапфировые тона. Багровый напоминал кровь, сапфировый — лёд: два цвета, два пути, две судьбы.
В центре, на возвышении из чёрного мрамора, стояла круглая площадка, очерченная руническим кругом. Руны пульсировали тусклым светом, будто сердце подземного чудовища. Воздух пах озоном и воском — десятки свечей в бронзовых канделябрах дрожали, будто от невидимого ветра. Их пламя изгибалось, словно пыталось убежать, но было приковано к фитилям, как маг — к своему месту. В углу, незаметный в полумраке, стоял сосуд с тёмной жидкостью — Габриэл не знал, что это, но его кожа покрылась мурашками при взгляде на него.
Вскоре в зал ввели испытуемую, и Габриэл не мог не отметить, что эта ведьма очень юна, не старше его самого. Франческа оказалась хрупкой девушкой с кожей, будто припорошённой пеплом, и густыми рыжими волосами, заплетёнными в толстую косу, перевитую тонкими серебряными нитями. Свет из высокого окна падал на её волосы, превращая их в поток расплавленной меди. Её глаза — цвета мха после дождя — казались слишком большими для тонкого лица с острыми скулами. В их глубине таилось что‑то неуловимое: не страх, а скорее вызов.
На ней было простое льняное платье серого цвета, но даже в этой одежде она держалась с каким‑то упрямым достоинством: плечи расправлены, подбородок приподнят. Она совсем не выглядела опасной: её пальцы слегка дрожали, сжимая край платья, а взгляд скользил по лицам инквизиторов, пытаясь найти хоть каплю сочувствия. Со своей сутулой спиной и застенчивым взглядом она казалась скорее обычной деревенской девушкой, а не жутким чудовищем, которого следует опасаться. В воздухе витал едва уловимый запах полевых цветов — словно она только что пришла с луга, не подозревая о грядущем испытании.
Несмотря на смятение, на лице юного инквизитора не дрогнул ни один мускул, и он лишь сильнее сжал своё оружие. Сталь перчатки холодила ладонь, но под ней он чувствовал, как пот стекает между пальцами, оставляя липкие следы на металле. Габриэл упорно повторял про себя обеты: «Не поддавайся жалости. Не сомневайся. Свет ведёт твою руку». В голове эхом отдавались слова наставника: «Если сомневаешься — бей. Сомнения — это уже грех». Звук собственного дыхания в шлеме казался оглушительно громким, будто биение набатного колокола.