Его собственные руки, обычно такие уверенные в обращении с оружием, слегка дрожали. Он с трудом скрывал волнение, стараясь не выдать своей наивности перед старшими товарищами. Ладони стали влажными, и он незаметно вытер их о край плаща.
Когда лейтенант описал ему план на вечер и очертил список обязанностей, в первый момент Габриэл немного опешил и, забывшись, недоумённо пролепетал:
— Безоружного?..
В ответ рыцарь‑командор гневно взглянул на него, сжал зубы и ничего не ответил. В его глазах читалось: «Слабость здесь — смертный грех». Этот взгляд прожёг Габриэла насквозь, обнажив стыд за свой вопрос. Габриэл невольно опустил взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам: он всегда краснел, когда его упрекали, будто мальчишка, пойманный на шалости. Внутри закипала горькая смесь из обиды и страха: «Я просто хотел понять…»
Уже по пути на верхние этажи башни сослуживцы объяснили Габриэлу, что в этом деле нет места излишней мягкосердечности. Их голоса звучали ровно, почти равнодушно — будто говорили о погоде, а не о человеческих судьбах.
Ступени под ногами были исцарапаны, словно когтистые лапы пытались найти опору, будто кто‑то в отчаянии пытался вырваться. На стенах темнели пятна, которые никто не спешил оттирать. Габриэл задержал дыхание, пытаясь не вдыхать запах старой крови и страха, пропитавший камень.
Он шёл, ссутулившись, стараясь казаться выше и солиднее, но его юношеская худощавость и мягкие черты лица всё равно выдавали в нём новичка. Он сжал кулаки, заставляя себя расправить плечи: «Ты инквизитор. Ты должен».
К счастью, одержимыми маги становятся не так часто — и эта участь, возможно, минет их всех сегодня. Но слова эти звучали фальшиво даже в его собственных ушах. Юного инквизитора они не слишком успокоили. В голове крутились вопросы без ответов: «А если это случится? Если я ошибусь? Если не смогу?..»
Когда они достигли верхних уровней, Габриэл услышал далёкий звон цепей и тихий смех — будто эхо непокорённой воли, пробившееся сквозь толщу камня. Смех был странным: не безумным, а почти насмешливым, будто тот, кто смеялся, знал что‑то недоступное остальным.
Габриэл замер, пытаясь понять, откуда исходит звук, но сослуживцы уже толкали его вперёд — к двери с символом инквизиции: мечом, пронзающим открытую книгу. Символ казался живым: клинок будто пульсировал в тусклом свете, призывая к действию.
В этот момент его светлые волосы упали на лоб, и он машинально откинул их назад, чувствуя, как сердце колотится в груди — то ли от страха, то ли от любопытства перед неизвестным. Ладони снова стали влажными, а в горле пересохло.
«Сейчас, — подумал он. — Сейчас всё начнётся».
3
Габриэл и остальные рыцари выстроились вокруг площадки для Истязаний и с готовностью взялись за рукояти своих мечей. Металл холодно коснулся пальцев, напомнив: сегодня оружие может понадобиться не для боя, а для… иного.
Доспехи инквизиторов отливали тусклым серебром в полумраке зала, а на нагрудниках мерцали выгравированные звёзды — по семь с каждой стороны, напоминание о семи обетах. Каждый луч звезды будто пронзал Габриэла укором: «Помнишь ли ты их все?» Лица воинов скрывали узкие прорези шлемов, но Габриэл чувствовал их взгляды — тяжёлые, немигающие. В тишине слышалось лишь приглушённое дыхание сквозь металлические решётки, похожее на шёпот осуждения.