Стены хранили следы старых оков, а в воздухе витал запах сырости и отчаяния. Маги ходили с опущенными головами, их мантии казались лохмотьями, а взгляды избегали встречаться с кем‑либо.
Будто в противовес этому, казармы, коридоры, дворы и столовые инквизиторов сияли безупречной чистотой и всегда имели большие окна, выходившие на море или центральные площади города.
Полированный камень полов отражал свет факелов, а на подоконниках стояли горшки с цветами — искусственными, но безупречными. Всё это заставляло Габриэла чувствовать себя слишком уязвимым, словно это место вообще не предполагало уединения.
Каждый шаг эхом отдавался в пустых коридорах, а взгляды сослуживцев, казалось, следили за ним даже тогда, когда он оставался один. Он ловил себя на мысли, что тоскует по тесным, тёмным переходам Башни на озере Тан — там он хотя бы знал, чего ожидать от стен вокруг.
Габриэл невольно сравнивал новое место службы с прежней Башней.
Там, несмотря на холод и мрачные своды, было что‑то родное, привычное. Здесь же всё кричало о порядке и контроле — от идеально выстроенных рядов солдат до симметричных клумб во дворе.
Даже море, видневшееся из окон, казалось не свободой, а ещё одной границей, за которой нет ничего, кроме новых приказов и обязанностей.
Он часто ловил себя на том, что вглядывается в лица прохожих, ища в них знакомые черты — может, кого‑то из старых товарищей или даже… Франческу.
Но город был полон незнакомцев, а её образ растворился где‑то между воспоминаниями о Башне и кошмарами о нашествии.
45
В душе Габриэла царила тьма с тех пор, как маги Башни предали их. Он часто просыпался по ночам от кошмаров: видел, как бывшие товарищи оборачиваются против него, как пламя пожирает коридоры Башни, как тени шепчут его имя. И этот город, и всё, что происходило здесь с магами, только делали эту тьму гуще.
Он больше не знал, кому верить. Жизнь и понятие добра, казавшиеся ему такими стройными, когда он только пришёл в Орден, правила кодекса, ограждавшие эти понятия идеальной стальной оправой, — всё рассыпалось на части.
Каждый раз, когда он смотрел на свои доспехи, он вспоминал, как верил, что они символизируют справедливость, а теперь видел в них лишь орудие контроля.
Единственным светлым пятном, в котором он никогда не сомневался, оставалась Франческа — рыжая ведьма, которой он не видел ни среди восставших, ни среди своих мучителей. Её образ всплывал в памяти в самые неожиданные моменты: то он слышал её смех, то вспоминал, как она смотрела на него в тот миг, когда всё ещё могло быть иначе.
Он несколько раз посылал письма на озеро Тан, осторожно пытаясь выспросить, что стало с узницей, но так и не получил внятного ответа.
Каждое письмо он писал с дрожью в руках, формулируя вопросы так, чтобы не вызвать подозрений, а потом неделями ждал ответа, вглядываясь в горизонт в надежде увидеть гонца. Ему говорили, что вряд ли в башне мог кто‑то выжить, и что тех, кто всё‑таки выжил, перевели в другие Круги, как и его.
Постепенно Габриэл свыкался с мыслью, что, скорее всего, Франческа действительно мертва, а если и нет — он никогда больше её не увидит.