Движение отозвалось острой болью в шее, но она уцепилась за это ощущение, как за якорь. Решительно покачав головой — на случай, если её слов будет недостаточно, — она напомнила себе: оно того не стоило. Эта боль была преходящей и временной: она придёт и уйдёт, и однажды она выйдет из этой камеры.
Франческа представила себе дверь — старую, деревянную, с ржавыми петлями, которую она когда‑то открывала сотни раз, выходя в сад. Запах роз, тепло солнца на лице — эти образы стали её щитом. Она мысленно шла по тропинке, усыпанной лепестками, слышала пение птиц, чувствовала, как ветер играет её волосами.
На мгновение боль отступила, оставив лишь эхо, — а потом вернулась с новой силой, вырывая её из фантазий.
Откуда‑то из темноты донеслось назойливое хихиканье. Оно звучало не как смех человека, а как трель какой‑то мерзкой птицы, и Франческа невольно вздрогнула, пытаясь понять, откуда он исходит. Звук казался живым — будто существо, породившее его, шевелилось в тени за факелом, перебирая когтистыми лапами.
Дыхание рядом с её ухом становилось всё тяжелее, а звук руки инквизитора на его собственном члене — влажном и скользком — эхом отдавался от каменных стен. Он дышал ей в шею, и его дыхание было горячим, почти обжигающим. Запах пота и чего‑то гнилостного смешивался с ароматом горящего жира от факела, забиваясь в ноздри и вызывая подступающую тошноту.
Она ощущала, как его грудь касается её плеча при каждом вдохе, как мышцы напрягаются под кожей — будто зверь готовится к прыжку.
Она почувствовала влажный жар, когда мужчина запульсировал и кончил, изливаясь на её голые бёдра. Колдунья подумала, что наконец‑то всё закончилось — по крайней мере, то, для чего её использовали, подошло к концу. Теперь инквизитор вынет эти проклятые штуки и оставит её мучиться от боли.
Франческа закрыла глаза, пытаясь отрешиться от всего. На мгновение ей показалось, что она уже где‑то далеко — в том самом саду, где розы пахнут так сладко, а ветер шепчет что‑то успокаивающее. Она почти ощутила траву под ногами, услышала далёкий смех детей, играющих у фонтана…
Но когда его пальцы скользнули мимо раскрытых складочек и коснулись её входа, она поняла, что этому не бывать. Её сердце сжалось от ужаса, а в голове прозвучал голос матери: «Никогда не сдавайся, Франческа. Даже если кажется, что выхода нет — он есть».
Она глубоко вдохнула, сжала кулаки так, что ногти впились в ладони, оставляя полумесяцы отметин, и приготовилась к новой волне боли. Но теперь она знала, что будет бороться до конца.
Каждая клетка её тела кричала от усталости, но в глубине души разгорался огонёк упрямства, который она будет беречь, пока не вырвется на свободу.
39
— О, не волнуйся. Я не собираюсь трахать грязную ведьму, — Каледосец убрал пальцы и достал из того же набора, где хранил иглы, бутылочку огненной воды.
Его пальцы, перепачканные в семени и крови, дрогнули, когда он откупоривал пробку — будто на мгновение его охватила нерешительность, но она тут же исчезла. Он плеснул немного на руку, и алкоголь смешался с его семенем. Запах спирта ударил в ноздри, резкий и едкий, вытесняя остальные ароматы камеры.