– Дитя, послушай-ка свою мать и меня. Мы надеемся, что это был последний раз, когда ты позволила себе подобное. Ты должна предстать перед женихом очаровательной и женственной, но никак не грубой и воинственной. Мужчинам по нраву добросердечные и ласковые женщины. Понимаешь?
– Да, отец, – Эржебет склонила голову. – Я сделаю все, чтобы понравиться Ференцу и его матери. Вам не придется краснеть за меня.
Сейчас никто бы не заподозрил ее в неспособности подчиняться. То, как она смиренно опускала глаза, с каким сдержанным достоинством принимала выговор, как нежен и ласков был ее голос, убеждало, что Эржебет не лукавит.
И она сдержала слово.
Анна опасалась, что на лице дочери останутся шрамы, но снадобья старой знахарки и молодость Эржебет сделали свое дело. Перед гостями, которых ожидали с особым волнением, предстала прелестная девочка с сияющей белой кожей, умным ласковым взором и изысканными манерами.
Когда крепкий и несколько угрюмый Ференц с поклоном предложил ей свою руку, чтобы проводить к столу, Эржебет поняла: беззаботное детство с его шалостями и играми кончилось. Смутные сожаления об этом рассеялись, как и недавний таинственный туман, что овладел ею.
Ее ожидала новая жизнь.
Глава 2. Туроци
Глава 2. Туроци 1728 г.
Карета с грохотом въехала на булыжную мостовую в Битче, и дремавший в карете Ласло Туроци устало приоткрыл глаза. Первым делом он глянул на сиденье рядом с собой – удостовериться, что сундук с бумагами на месте, и только потом посмотрел в окно. На город медленно опускался теплый осенний вечер. Куда-то суетливо спешили горожане, проезжали всадники на горячих скакунах, мелькали бесконечные постоялые дворы и дома.
Туроци поерзал на сиденье, растирая больную спину. Зрелый возраст давал о себе знать. Он думал о том, чтобы скорее очутиться у Церкви Всех Святых, при которой располагался иезуитский дом. В нем с давних пор останавливались служители ордена, прибывшие издалека, а также решались важные вопросы, связанные с его деятельностью. Ласло преданно следовал девизу ордена Ad majorem Dei gloriam[2] , которому служил, не менее трепетно соблюдал его обеты, в числе которых было и обещание не копить богатств и блюсти скромность. И видит Бог, он по-прежнему не желал себе славы, благосостояния и роскоши, иначе бы не довольствовался простой каретой, от езды в которой у него уже болело все тело. Но и это он принимал как одно из испытаний, ему предназначенных.
Но выспаться на самой простой и чистой постели, утолить голод хлебом казалось ему сейчас сродни чуду. Такие неудобства, как длительные путешествия и больная спина, не могли заставить его отказаться от намеченной цели. Туроци разъезжал в неуютной карете не просто так. Он скрупулезно собирал сведения, чтобы написать один из главных, как ему казалось, трудов своей жизни, посвященный Венгерскому королевству и его правителям.
Размышляя об этом, он упрекал самого себя в слабости. Уж ему-то грех сожалеть о чем-либо: он вполне уважаемый человек, занимается любимым делом – преподает философию, риторику и теологию в иезуитской коллегии Надьсомбата – и когда-нибудь непременно станет ректором в этом весьма почтенном заведении. А теперь вот уже несколько месяцев изучает архивы и отыскивает в библиотеках все, что может пригодиться для написания книги.