Женщина с розами медленно обернулась, и Йожеф склонился в глубоком поклоне. Мысли его путались. Он боялся поддаться тому же трепету и изо всех сил твердил себе гневные фразы, напоминая, зачем он здесь.
Вспомнились слова Катрины о красоте графини, и это окончательно сбивало с толку. Белая, сияющая кожа, черные, глубокие и проницательные глаза, тонкие гибкие руки и изящная лебединая шея не могли принадлежать женщине столь зрелых лет. Тут закралась какая-то ошибка: время властно над всеми и никого не щадит. Но Эржебет Батори всем своим видом будто насмехалась над тленом и смертью, бросая им вызов.
От нее исходило величие, более подобающее особам королевской крови, хотя о знатности ее рода и без того ходили легенды. Склониться перед этой женщиной не было ни стыдно, ни неловко. Она казалась воплощением таинственной, неудержимой женской силы – той, что скрывается за гранью человеческого понимания.
Потрясение Йожефа было столь велико, что, выпрямившись после поклона, он лишь несколько мгновений испуганно взирал на графиню, а затем вспыхнул и потупил взгляд, не выдержав ее огненного, прожигающего взора.
Губы графини тронула понимающая улыбка. Она пребывала в прекрасном расположении духа и нисколько не рассердилась на юного гонца.
– Значит, ты принес весть от барона Лазари, Йожеф? Мне донесли, как верно ты исполняешь его волю. Это похвально – быть столь преданным своему господину.
Медовый, бархатный голос был тих и спокоен, как и окружавший их сад, но Йожеф расслышал каждое слово. В этой мягкости таились повелительные нотки женщины, привыкшей отдавать приказы – и требовать их беспрекословного исполнения.
В горле мгновенно пересохло, но Йожеф собрался с духом.
– Это так, госпожа, – он вновь потупил взор. От благоухания роз в голове плыло, и происходящее казалось странным, зыбким полусном. – Я несколько дней спешил к вам, чтобы передать волю барона: он желает видеть свою дочь по важному семейному делу. Мой господин бесконечно благодарит вас за проявленное великодушие, за заботу о Катрине и глубоко сожалеет, что не может засвидетельствовать вам свое почтение лично.
Черные глаза графини вспыхнули мерцающим светом.
– Вот как? – произнесла она. – Что же случилось? Быть может, барон передал для меня письмо?
Йожеф медленно покачал головой, склоняясь еще ниже:
– Он велел быть мне посланником его воли. Боюсь, барон Лазари находился в столь дурном самочувствии, что не смог написать собственноручно. Оттого я и торопился. Его здоровье вызывает серьезные опасения.
Тонкие, белые пальцы графини скользили по плотной зелени, касались налившихся, еще не раскрывшихся бутонов.
– Что же так мучает барона? – спросила она. – Чем он болен?
Йожеф тяжело вздохнул, и в этом вздохе слышалось неподдельное страдание.
– Сердце, госпожа. Он был так плох, что я немедленно вскочил на коня и мчался в ваш замок три дня и три ночи. Я боялся не успеть. И теперь лелею надежду, что мне удастся увидеть Катрину. Нам следует поспешить. И если Господь будет милостив, мы успеем.
Йожеф изо всех сил молился, чтобы графине не была известна прискорбная правда о кончине барона, но признаться в этом он не мог – как и во многом другом. Ложь была его единственным спасением.