– Я не трогала бороду, – очень медленно (медленность ведь придает словам вес, не так ли?) повторила девушка. А потом добавила:
– Но я знаю, кто ее обрезал.
Для Влада это была самая странная и пугающая ситуация, в которой ему приходилось оказываться с женой. Да что там с женой, с кем угодно. Полина, абсолютно спокойная и невозмутимая (вот это контраст по сравнению со вчерашним вечером) рассказала, что с ней происходило все эти дни. Ну, или о том, что ей казалось происходило – для себя молодой человек еще не определился.
– Я же говорила тебе, Айрат тоже сперва видел ту тень, – уточнила она, – а потом, как и я, не смог ее найти на записи.
Влад припомнил вечер, когда вернулся домой и застал там молчаливого старшого.
«Странные дела происходят», – сказал тот, и архитектор тогда решил, что имеется в виду истерика Полины. Решил сам по себе, не спросив Айрата. Не до того было. А старшой ведь тоже изменился – затих и бросал на него какие-то то ли оценивающие, то ли выжидающие взгляды. Как будто что-то вот-вот должно было произойти. В голову прокралась подленькая мысль, что мужчина просто подыгрывает Поле, чтобы быть поближе. Но Влад тут же одернул себя. Сам ведь злился на жену, за то, что она приревновала, а теперь тоже скатывается в пошлости. Затем в голове всплыл травмированный палец. Может, все-таки рассказать об этом? Но нет, он пока не был готов. Во-первых, действительно почти поверил, что сам где-то ударился или укололся, а во-вторых, все еще сомневался в рассказе Поли. В конце концов, это она устроила вчера полноценную истерику, обвинила во всяких мерзостях, а потом Влад проснулся с обрезанной бородой. И теперь вещает о каких-то живых тенях. Ну бред же. Тут память снова бросила подсказку – раненый палец он получил после странного сна, а сегодня опять привиделась карманная тьма. Молодой человек запустил пятерню в волосы и заходил по комнате.
Полина все это время наблюдала со стороны: побледневший, взъерошенный, с этой своей обрезанной бородой муж метался из угла в угол. Глаза обшаривали светелку, словно он не мог надолго задерживать взгляд на чем-то одном, или что-то лихорадочно искал.
– Владик, – снова начала Полина, когда муж в десятый раз прошелся по комнате. – Нам надо уезжать.
Он развернулся к ней. Жена стояла, одетая в его футболку, которая доходила ей почти до колен, и смотрела умоляюще, разве что ладони на груди не сложила. Вчера просила уехать, и сегодня – та же песня. Мысли скакали, сталкивались, разбивались, а из осколков свивалась неприятная цепочка: вот Полина забрасывает свои эксперименты с реставрацией, вот сидит целыми днями в кресле, вот устраивает скандал в машине, а потом и дома. Что она пытается сделать? Заставить его уехать таким диким способом? Влад почувствовал, что снова начинает злиться – и сделалось легче. Ярость была чистой, простейшей эмоцией, она смывала сомнения и тревоги, не терзала вопросами. При огненном свете ярости все становилось четко и понятно: несмотря на Полинины закидоны, он не бросит работу и не уедет. Это она может сидеть дома, а на нем – семья, ипотека, карьера. Это его первый соло-проект, хорош же он будет, если сбежит из Полеховки на стадии разводки коммуникаций.