И это тревожило его больше, чем следовало бы. Он не мог понять, откуда в ней столько огня — и почему этот огонь не гаснет, даже когда вокруг всё рушится.
7
Шадор был одним из трёх северных княжеств, где власть инквизиции была по‑настоящему сильна. Каменные гарнизоны, словно острые зубы, торчали на границах. Их серые стены отражали багровые закаты, будто напоминая: здесь нет места тьме.
В каждом крупном селении дежурили отряды в чёрных плащах. Их шаги по булыжным мостовым звучали, как метроном, отсчитывающий секунды страха. Даже ветер здесь, казалось, доносил шёпот молитв и скрип церковных печатей. Иногда в этом шуме слышались обрывки имён — тех, кого уже не вернуть.
К западу от него располагался такой же суровый Алемар, южнее — разбитый войной Алкарон. И хотя сердце Инквизиции базировалось в лежавшем ещё западнее Каледосе, именно эти три королевства славились самыми суровыми законами в отношении магов.
В Шадоре даже дети знали: если в семье рождается ребёнок с искрой магии, его судьба предрешена. Либо Башня, либо костёр.
В деревне Ольховая Лощина до сих пор показывали почерневший столб, где пятьдесят лет назад сожгли девочку, которая «заставила» корову дать молоко без дойки. Старики шептались, что по ночам у столба слышен тихий плач, а трава вокруг него не растёт уже много лет.
Ходили слухи — а слухи в этих краях передавались шёпотом, за закрытыми ставнями, и каждый раз, когда их произносили, ставни дрожали, будто пытаясь заглушить правду, — что на юге, где лежали Эстер, Челия и Тарага, маги не только не были обязаны всю жизнь прожить в Башнях, созданных Церковью, но и сами правили империями.
Там, говорили, колдуны сидели на тронах, а их дворцы украшали витражи из зачарованного стекла, которое переливалось так ярко, что слепило глаза. В его узорах можно было увидеть картины прошлого и будущего. В одном из таких дворцов, как рассказывали бродячие торговцы, витраж показывал каждый день новую историю — то битву древних героев, то рождение звезды.
Для большинства обычных обитателей Шадора подобное казалось страшным сном. Они вздрагивали при одной мысли о том, что магия может быть не проклятием, а властью. Некоторые осеняли себя знаком Солнца, другие хватались за обереги — железные кресты, зашитые в подкладку одежды. Дети боялись засыпать, думая, что сквозь цветные стёкла южных дворцов к ним могут заглянуть колдовские видения.
Потребность Инквизиции здесь не была навязанной пришлыми церковниками — сами селяне боялись и ненавидели магов. Если кто‑то пытался спрятать родившегося в семье ребёнка‑мага и об этом становилось известно, крестьяне могли собраться всей деревней и линчевать не только младенца‑отступника, но и всю его семью.
Однажды в селе Каменка мать, спрятавшая сына с «искрой», была вынуждена бежать через поле, а за ней гнались соседи с вилами, крича: «Проклятая! Ты заразила нас!» В тот день полевые цветы поникли, будто оплакивая беглянку, а на следующий год на том месте выросла лишь чёрная трава, которую животные обходили стороной.
Иногда достаточно было одного крика: «Ведьма!» — и толпа, вооружённая вилами и факелами, уже неслась к дому, где прятался «проклятый». Огонь пожирал соломенные крыши, а дым поднимался так высоко, что его видели даже в гарнизоне. В воздухе стоял запах гари и жжёного дерева, а крики жертв тонули в реве разъярённой толпы.