— Мама, ты любишь меня? — вдруг раздался тихий голос справа.
Лион, уже почти подросток, серьезный и умный не по годам, способный составить конкуренцию в вычислительной скорости даже синтетам, прильнул к ее плечу. Его кожа на свету отливала сероватым перламутром, серебристые большие глаза смотрели на нее, не моргая, дымчатые волосы были аккуратно зачесаны.
— Конечно, я люблю тебя. — Эвелин приобняла его за плечи.
— Но что такое «любовь»? — тихо спросил он. — Я понимаю, что значит быть добрым. Понимаю, что значит заботиться, нести ответственность. А любить… как это?
Им не хватало эмпатии. Они видели мир через призму логики и функций. Но это не означало, что чувств не было вовсе. Они были просто другими — то ли гипер-логичными, то ли настолько сложными, что не поддавались объяснению, что нервировало их самих и сбивало с толку. Но Эвелин надеялась, что со временем дети разберутся. И конечно любила их сама, как и должна любить мать — безоговорочно и просто так, потому что они ее дети.
— Любовь рождается здесь, — сказала она и мягко коснулась ладонью его груди, в области сердца. — А потом крепнет тут, — она провела пальцами по его виску. — Любовь — это когда ты просто хочешь, чтобы кто-то был жив, счастлив и защищен. Любой ценой. Даже ценой собственной жизни.
— Значит, папа тоже любит тебя и нас, хоть он и не человек?
— Это ты уж лучше спроси у него самого. — Эвелин улыбнулась, вспоминая, как Уолтер отринул собственные протоколы и выбрал ее. Его любовь точно отличалась, но она чувствовала, что она была настоящей. Вот только объяснить это Лиону она не могла.
— Он говорит: «Разумеется». Но это не точный ответ, — пробурчал недовольный Лион. — Мне нужно точное определение.
— Может быть, ты уже в кого-то влюбился? — не удержалась Эвелин, и Лион отпрянул от нее, как ошпаренный. Его щеки забавно заблестели и потемнели от прилива крови.
— О, неужели! Хотя ты ведь уже подросток… И кто она, эта девочка?
— Мам, это поспешные и нелогичные выводы, — пробормотал он, уже пятясь к выходу.
И ретировался, оставив Эвелин.
Она подняла голову к импровизированному «небу» купола, где сквозь прозрачный потолок мерцали звезды уже родного неба.
— Жизнь продолжается, — тихо сказала она себе.
Глава 17. Другая эпоха
Иногда Эвелин ловила себя на мысли, что время для нее текло иначе. Для других — чередой летних огненных бурь и скудных урожаев, борьбой за последние работающие аппараты, за жизни рожденных в неблагоприятных условиях для людей, детей. Для нее — тихим, неумолимым отступлением ее рода.
На руках Эвелин умирали колонисты. От болезней, травм и старости. А она продолжала жить. Она пережила Рокси и Дэнни, Тома и Джейкоба, она хоронила их детей. Она провожала каждого, и с каждым в землю уходил кусочек ее прошлого: запах кофе, мелодия старой песни, понятие «Рождество».
А она продолжала жить. Как и предрекал Дэвид. Возраст она ощущала на другом уровне. Она становилась медлительной и слабела. Но в зеркале на нее смотрела все та же Эвелин, тридцатипятилетняя, запуганная, сбежавшая от лаборатории опытов, прошлого и корпорации.