Дальнейшая программа фестиваля оказалась очень насыщенной и продлилась до самого вечера. Людей потом стало значительно больше. Видимо, к 12:00 в дождливую субботу далеко не все успели добраться до Переделкино. Я и сам, проснувшись утром, чувствовал полное нежелание куда-либо выходить. Когда я сидел в помещении для «звезд», в коридоре вдруг появился Алексей Конаков. Он кинул рюкзак на диван и завернул в туалет. А в это время в помещении люди начали перешептываться: «Это Конаков… Конаков…» Я подумал: «Да-а, вот что значит быть настоящей звездой».
Я сразу наметил мероприятия, которые хочу посетить:
Мастер-класс Дмитрия Кавки; Трещины в судьбе животных: Разговор Моргана Мейса и Алексея Зыгмонта; Выставка работ Алексея Смирнова фон Рауха; Что скрывает «Доска Дионисия»? Разговор Надежды Смирновой, Романа Добрынина, Дмитрия Доронина и Игоря Кириенкова; Теневой перформанс «Театр Предмета» Михаила Плутахина; «Мама, я в Москве». Спектакль театра «Практика».
В конце видеоконференции с Морганом Мейсом была возможность задать ему вопрос. Я сначала не решился. Сердце чуть не вывалилось из груди, потому что зал был полный и сказать какую-нибудь тупость было очень страшно. Но под самый конец, когда было понятно, что уже сейчас все закончится, времени оставалось еще буквально на один-два вопроса, я все же собрался с духом и задал тупой вопрос (понимая, что он тупой). Я сказал: «Я художник, мне 36 лет, мне не нравится почти все, что я делаю. Мне кажется, это всё очень слабые работы, которые лишены того четвертого слоя, о котором вы говорили». (Морган говорил о разных слоях произведения: визуальный, концептуальный, метафорический, мистический.) «Я хотел бы создавать сильные, мощные работы, которые воздействуют, в которых есть этот четвертый слой. Как этого достичь?»
Морган ответил: «Вы наверняка сами догадываетесь, что точного ответа нет». Но он все же продолжил, сказав, что, возможно, это связано с необходимостью «уничтожить себя». Жаль, что я не записал его полный ответ. Он также предложил изучить художников, о которых писал в своих книгах, – Рубенса, Франца Марка и других.
Потом он спросил меня, чем я занимаюсь – живописью или чем-то другим. Я ответил, что в основном графикой, так как мои картины мне совсем не нравятся, я не считаю их удачными. Все это происходило через переводчика, и из-за волнения мне было сложно ориентироваться и формулировать мысли. Мейс осторожно предположил, что, возможно, у меня есть стремление создать что-то, что всем понравится. «Может быть, в этом и есть загвоздка», – добавил он. И предложил попробовать обратное – сделать что-то ужасное. Я сказал какую-то чушь вроде: «Лучшее, что у меня есть, вызывает у меня ощущение, что это сделал не я. Я не знаю, как это получилось, и не могу повторить». На прощание он пожелал мне удачи и сказал: «Возможно, вы на самом деле талантливый художник».
После этого я посетил светотеневой перформанс «Театра Предмета» Михаила Плутахина. Это было потрясающее светотеневое представление. Затем я посмотрел выставку работ Алексея Смирнова фон Рауха. В одной из комнат солнечный свет красиво падал на его графические работы, лежащие под стеклом. Также я побывал на разговоре о книге «Доска Дионисия».