Может, завтра позвонит.
Я подумала о маме.
О её голосе через пластину.
Она хотя бы знала, что я где-то есть.
Теперь знала.
До этого?
Я исчезла для неё так же.
Без тела.
Без объяснения.
Без возможности сказать, что не ушла сама.
Сердце сжало настолько резко, что я на секунду закрыла глаза.
Проклятая дверь.
Она не просто переносила людей.
Она оставляла с обеих сторон тех, кто будет ждать.
«Пятнадцать лет», сказала я.
Михаил кивнул.
«Если у вас и там прошло пятнадцать.»
«Если.»
Мы оба посмотрели на море.
Вот ещё одна жестокость.
Даже посчитать правильно нельзя.
«Тогда ей…»
Я закончила в голове.
Семь плюс пятнадцать.
Двадцать два.
Михаил произнёс сам:
«Около двадцати двух.»
Голос остался ровным.
Но пальцы снова прошлись по стёртому пластику.
«Взрослая.»
Не вопрос.
«Да.»
«Может быть, уже закончила учёбу.»
Он чуть усмехнулся.
«Или бросила.»
«Может.»
«Может быть, замужем.»
«Может.»
«Дети?»
На этот раз Михаил посмотрел на меня.
«Не надо.»
Я замолчала.
Правильно.
Есть пропасти, в которые человек может смотреть только сам.
Я представила двадцатидвухлетнюю девушку.
Не семилетнюю.
Взрослую женщину, которая может пройти рядом с собственным отцом на улице и не узнать его.
Михаилу сейчас пятьдесят два.
Пятнадцать лет на ветру, холоде и соли.
Седые волосы.
Другая одежда.
Другой язык в голове.
Другое имя.
А в его памяти дочь всё ещё семилетняя.
Самое страшное в долгом отсутствии не расстояние.
Ты продолжаешь любить человека, которого уже не существует в том виде, в котором ты его помнишь.
«У вас есть её фотография?»
Михаил покачал головой.
«Была в телефоне.»
Я сразу пожалела, что спросила.
Телефон разрядился.
Потом умер окончательно.
Фотографии исчезли вместе с ним.
Вот зачем маленький кусок пластика висел на шее.
Не потому, что красивый.
Потому что оказался единственной вещью, которой касались руки его дочери и которая пережила время.
Я больше не видела бессмысленный детский предмет.
Я видела последнее доказательство.
Соня была.
Не идея.
Не причина открыть дверь.
Девочка.
Семь лет.
И от этого вся удобная конструкция, которую я построила вокруг Миккеля, стала шататься.
Я могла спорить с его методами.
Могла считать его опасным.
Могла помнить человека, которого погубили эксперименты.
Могла не позволить ему распоряжаться дверью.
Всё это осталось правдой.
Но ещё одной правдой было то, что где-то по другую сторону времени у него осталась дочь.
И я больше не могла говорить себе, что он пятнадцать лет ищет дверь просто потому, что не умеет смириться.
Смириться с чем?
С тем, что ребёнок вырос без тебя?
С тем, что, возможно, решил, будто ты предпочёл работу?
С тем, что все самые важные дни её жизни произошли без тебя?
Я вспомнила маму.
Потом Хальвдана.
И быстро отогнала вторую мысль.
Не сейчас.
«Если вы вернётесь…»
Михаил посмотрел на меня.
Я не знала, как закончить.
«Что?»
«Если она вас не захочет видеть?»
Вопрос был жестокий.
Но настоящий.
Он не обиделся.
Долго смотрел на предмет.
«Тогда это будет её право.»
Ответ удивил меня.
Очень.
Потому что человек, который собирался решать судьбу двери за других, сейчас говорил о праве дочери отказаться от него.