Сделала несколько шагов.
«Варвара.»
Остановилась.
Полное имя по-русски всё ещё действовало странно.
Как будто меня окликали сразу из двух жизней.
Я обернулась.
Михаил не встал.
«Можно вопрос?»
«Вы их и без разрешения неплохо задаёте.»
«Можно.»
Я вздохнула.
«Спрашивайте.»
Он посмотрел на воду.
Не на меня.
«Сколько людей ты готова поставить под угрозу ради одного ребёнка?»
Я нахмурилась.
Вот это был очень плохой вопрос.
«Ни одного.»
Ответ вышел быстро.
Слишком.
Михаил поднял глаза.
Ничего не сказал.
Мне сразу захотелось добавить.
Уточнить.
Исправить формулировку.
Значит, ответ мне самой не понравился.
«Что?»
«Ничего.»
«У вас именно то лицо, которое означает „сейчас я объясню, почему ты врёшь“.»
«Я не сказал, что врёшь.»
«Зато подумали очень громко.»
Он чуть улыбнулся.
И почти сразу снова стал серьёзным.
«Хорошо. Ни одного.»
Пауза.
«Если ребёнок Хальвдан?»
Я перестала дышать.
Всего на секунду.
Этого хватило.
Михаил увидел.
«Не надо.»
«Почему?»
«Потому что вы ничего о нём не знаете.»
«Знаю, что он сын Эйрика.»
«Этого недостаточно.»
«Знаю, что ты его спасла.»
Я стиснула челюсть.
Конечно.
Истории путешествуют быстрее кораблей.
Особенно хорошие.
Чужая женщина появилась возле Волчьего дома и спасла сына ярла, которого остальные уже почти потеряли.
Очень удобная легенда.
В ней обычно забывают жар, дым, обезвоживание и мой страх, что я ошибусь в первый же день.
«И что?»
Михаил наконец поднялся.
Мы стояли друг напротив друга.
Теперь он говорил тише.
Не убеждал толпу.
Не выступал перед хранителями.
Только мне.
«Представь, что Хальвдан там.»
Он показал не на море.
В сторону скал.
Белой расщелины.
«За дверью.»
Я ничего не ответила.
Но тело отреагировало раньше головы.
Хальвдан.
Один.
Где-то там.
Не на другой стороне фьорда.
На другой стороне времени.
Я сразу увидела его слишком ясно.
Растрёпанные волосы.
Серьёзное лицо, когда он пытается говорить как взрослый.
Кусок хлеба в руках перед моим отплытием.
«Ты вернёшься?»
Я заставила картинку исчезнуть.
«Не используйте его.»
Михаил нахмурился.
«Я его не использую.»
«Именно это вы сейчас делаете.»
«Я задаю вопрос.»
«Который специально выбрали так, чтобы мне было больно.»
Он несколько секунд молчал.
«Да.»
Честность иногда раздражает сильнее лжи.
«Зачем?»
«Потому что пока люди говорят о риске для неизвестных, быть нравственным очень легко.»
У меня внутри что-то дёрнулось.
«А когда неизвестный становится своим, арифметика меняется?»
«Обычно.»
«У вас?»
Он посмотрел на меня.
«У меня есть Соня.»
Понятно.
Я отвернулась.
На воде дрожало отражение огня с корабля.
Одно пятно света разрывалось волнами снова и снова, но не исчезало.
«Это не ответ.»
«И у тебя нет ответа.»
Я резко повернулась.
«Есть. Нельзя подвергать чужих людей опасности только потому, что я люблю одного.»
«Нельзя?»
«Да.»
«Никогда?»
Вот это слово всё испортило.
Никогда.
Люди очень любят его, пока жизнь не заставит проверить.
Я вспомнила скорую.
Три пострадавших.
Одна бригада.
Кого первым.
Кому кислород.
Кому носилки.
Кого можно оставить ждать ещё пять минут, хотя он боится и зовёт.