Включил музыку Вильяма Басински (кстати, я был на его потрясающем концерте в клубе «Дом» – не помню, когда точно, давно уже) и вдруг просто стал плакать. Слезы лились рекой. Я бегал по квартире, пытаясь найти хотя бы что-то, что мне понравится из того, что я сделал, но все казалось каким-то не тем. И тут мне попались банки из-под растворимого кофе, которые я раскрашиваю и рисую на них персонажей. Я стал открывать их, нюхать запахи. И мне это понравилось – именно запахи. В некоторых были где-то какие-то спертые непонятные ароматы, в других – едва слышимые остатки запаха растворимого кофе. Мне было важно, что я не просто взял эти банки с помойки, а что я действительно каждый день пью этот кофе в безумных количествах, а потом раскрашиваю их. Всего я раскрасил три такие банки, но потом не захотел повторяться – стало скучно, хотя все равно храню их на случай, если захочу сделать еще. Эти банки стали частью моей повседневной жизни.
Иногда я думаю, что пить этот дешевый кофе в таких количествах – какая-то форма пассивного самоубийства. Вряд ли я когда-либо решусь убить себя, как другой любитель растворимого кофе Ричард Бротиган (слишком боюсь боли, смерти и крови), но вот так, изо дня в день подтачивая свое сердце, неосознанно…
Я стоял, нюхал эти банки, плакал и думал: почему я так не люблю себя? И вдруг произошло что-то странное. Я оглядел квартиру и понял, что мои картины смотрят на меня как будто тепло и подбадривающе (раньше я не чувствовал этого от своих работ). Я заплакал еще сильнее, но слезы стали приятными, и стало легче на душе. Мне показалось, что эти картины – как дети. И тут я почему-то вспомнил видео, где я приготовил дочке суп, она его ест и говорит: «Спасибо, пап, ты самый лучший».
2 августа
Давно я не испытывал такой растерянности.
Вчера посмотрел еще один ютуб-подкаст с Павлом Гришиным, на этот раз с художником и преподавателем Дмитрием Горелышевым. Было чертовски интересно, но особенно выделю два момента. Вот мой вольный пересказ. Дмитрий спросил Павла, как он решил стать художником и когда. Павел ответил, что он не решал этого сам – в детстве его отдали в художественный кружок, не спросив, и дальше пошло-поехало. Меня насмешило, что он добавил, что когда-то хотел стать юристом – забавный перевертыш с моим случаем.
В видео много говорилось о воздействии искусства, в основном обсуждались в качестве антагонистов Анри Матисс и Фрэнсис Бэкон. Снова возвращаясь к вопросу, который уже поднимал выше: творить из боли и травмы или из радости? Но и в том, и в другом случае происходит мощный эффект. И вот что я отчетливо понял. Я хочу, чтобы мое искусство оказывало воздействие. Чтобы оно было мощным (пусть и в своей немощности). Комиксы и графика – это весело, классно, но все же в некотором смысле фаст-фуд. А когда я занимался живописью, это было мучительно, сложно, больно (почти физически), но я как будто рос. Там происходит что-то совершенно иное, нежели в графике. Именно там случаются неожиданности и открытия.
Павел, кстати, очень точно проговорил этот момент, и я чуть не закричал: «Да, бинго!» Он сказал, что ему стало неинтересно делать что-то, зная итоговый результат – например, работу по эскизу. Он прекрасно умеет это делать, но это превращается в рутину. А когда происходят непредсказуемые повороты и открытия, тогда это приносит настоящее удовольствие. Сейчас я снова скатился к графике, шуткам, быстрому фаст-фуду, развлечению зрителя. Я нарисовал в комиксе беременную женщину, и мне написал мужчина, что он отец малыша, поэтому ему понравилось. Не такого я хочу, не таких простых аналогий я ищу. Меня это не возбуждает. Да, у меня неплохо получается, но это слабые вещи, а я хочу делать сильные, мощные работы.