Перед самым его носом стояла, судя по всему, хозяйка. И не бабка вовсе – а полнокровная молодуха в ситцевом платье, облегающем холеную фигуру.
– Это кто же тебя научил к одиноким бабам в дом ломиться? – насмешливо спросила она. – У меня ведь и ружье есть.
– Да я ж, – засуетился Георгий, – господи, что вы, зачем же ружье! Я вламываться не собирался.
– М-м-м, – как-то по-кошачьи протянула красавица, – твое слово против моего.
Женщина разглядывала Савельева, а тому казалось, что голова у него становится легче и легче, потом замутило, повело плечи, и он свалился на чисто вымытый пол. Очнулся от резкого, незнакомого запаха. Напротив сидела пожилая женщина и разбирала какие-то бумажки.
– А где она? – встрепенулся Георгий, вспоминая статную молодуху.
– Кто? – прищурилась бабулька.
– Ну, умелица, хозяйка дома.
– Так это я, – спокойно ответила та, не переставая перекладывать полусмятые тетрадные листы. – Не признал?
– Не-ет, – протянул Савельев, – другая, дочь ваша, наверное, я ее напугал, вы уж извините.
– Дочь, – странно захохотала старушка, – ой, насмешил. Дочерей, да и сыновей у меня отродясь не было. А тебя я помню, ввалился сюда, чуть с ног не сшиб. Не учили, поди, старших уважать?
Георгий смущенно смотрел на бабку – шутит или притворяется, а потом решил, да какая разница! У него дело срочное, нужно думать, как проблему решать.
Бабулька улыбнулась и кивнула, то ли ему, то ли самой себе.
– Ну, – пригласила она, – рассказывай свою печаль.
И Георгий рассказал.
Слушала умелица молча, не расспрашивала, не уточняла, а когда Савельев замолчал – ответила:
– Беды у тебя две, милок: первая – бедность, а вторая – глупость, вот и связался с людями злыми.
Про бедность Георгий и так знал, а вот про глупость было слушать обидно, однако он стерпел. Властность хозяйки дома, ее спокойная насмешливость внушали мужчине уважение и доверие. Теперь действительно казалось, что если она все же решит помочь, то дела сложатся наилучшим образом.
Бабка и не отказывалась. Назвала цену – кусачую, однако у Георгия деньги были (занятые и еще из Ольгиной заначки), а потом объяснила:
– Сперва я тебя от врагов избавлю. Езжай спокойно домой, больше к тебе никто не подступится, и долг простят. Забудут. А вот коли денег хочешь, то придется самому поворожить…
– А я не умею, – брякнул Савельев.
– Не умеешь – научу, – шикнула бабка, и тот прикусил язык.
Старуха взяла одну из своих полусмятых бумажек, достала черный карандаш, послюнявила (Георгий отвернулся, было неприятно наблюдать, как умелица елозит длинным языком по грифельному кончику), а затем принялась что-то черкать. Спустя несколько минут протянула листок гостю:
– Вот.
Мужчина просмотрел написанное и уточнил:
– Это все? Просто сложить круг из осиновых веток и нарисовать такие вот значки?
– Все да не все, – хмуро отозвалась бабка. – Еще дам кое-что.
Затем поднялась, вытащила из ящика причудливый молоточек с острыми концами и вышла из дома. Вернулась быстро, вложив Савельеву в руку маленький серый камушек.
– Камень этот, – сказала она, – прицепишь, когда начнешь сосуд для помощника мастерить.