— «Волга», я «Сосна». Как слышите? Приём.
На поле в это время второй батальон полз по снегу на новую позицию. Командир батальона, капитан Жилин, орал на своих так, что голос доносился даже сюда, до штаба, рваным металлом. Артиллеристы получили квадрат и начали работать с задержкой, но уже не стояли без дела. Где-то справа за перелеском прозвучали первые холостые залпы.
— Батарея держит? — спросил Савельев, не отрывая глаз от карты.
Козырев, вслушиваясь в треск, ответил:
— Пока да.
— «Пока» это сколько?
Сержант пожал плечом, не отрываясь от ящика.
— На морозе кто ж её заранее уговорит.
Через пару минут связь снова поплыла. Козырев без слов дёрнул футляр, раскрыл, вытащил запасную батарею. На всё ушло меньше минуты.
Глава 46 Конец года
31 декабря 1940 года. Москва.
Утро было ещё тёмным, когда Поскрёбышев вошёл с первой папкой. В кабинете горела зелёная лампа, на подоконнике белела узкая полоска инея, а на краю стола лежал забытый со вчерашнего вечера жёсткий футляр от радиостанции. Принёсли его вместе с бумагами, показать новый образец, да так и оставили. Сталин машинально взял футляр в руку, покрутил, положил обратно и только потом открыл папку.
Наверху лежала сводка по декабрьским проверкам. Пересыпкин, как всегда, не удержался и уже прошёлся по полям карандашом. Там, где какой-нибудь штабной умник написал «имеется положительная динамика», на полях стояло короткое: «где именно». Где шла фраза «мероприятия по обеспечению носимого резерва в целом выполнены», сбоку тянулось злое: «сколько полков». Сталин пробежал глазами первую страницу, вторую, третью. По цифрам выходило, что что-то двинулось. В нескольких полках запасные комплекты уже таскали при расчётах. По времени перехода на радио тоже стало лучше. Не везде. И не настолько, чтобы хлопать в ладоши. Но стало.
А рядом шло всё то, что и должно было идти рядом. В одном полку старшина сложил половину комплектов в каптёрку, потому что «бойцы попортят». В другом командир батальона на внезапной проверке бодро и даже уверенно выдал выученную ерунду, а когда его спросили, сколько у него батарея держит на морозе, смотрел так, будто его спросили про устройство паровоза. В третьем таблицы частот успели переписать заново, красиво, от руки, и снова сделали из них такую кашу, что радисты матерились уже по новой причине.
Сталин дочитал до конца, откинулся на спинку стула и прикрыл глаза всего на секунду. Потом открыл. На столе уже лежала следующая папка.
Харьков.
Кошкин писал сухо, без жалоб. Он вообще, похоже, окончательно выздоровел ровно в той мере, в какой выздоравливают люди вроде него: просто перестал тратить время на то, чтобы замечать, что у него что-то болит. По коробке было всё ещё тяжело. По литейке уже лучше. Башенка двигалась медленно, но двигалась. Морозов, как выходило из приписки внизу, опять спорил со всеми и сразу, что почему-то успокаивало. Если в Харькове перестанут спорить, тогда и надо будет пугаться. План декабря вытягивали из последних сил. Где-то опять недодали, где-то вытащили за счёт ночных смен. Сергей задержал палец на цифре выпуска, потом перевёл взгляд на строку про брак. Смешное было ощущение. Ещё весной это всё висело разговорами, осторожными оценками, надеждой успеть хотя бы развернуть серию. Теперь машины уже стояли на полу, пахли маслом, жгли людям нервы, ломались, снова шли в работу. Плохо. Мало. Но уже по-настоящему.