Он отложил харьковский лист, взял следующий, от Берга бумаги всегда пахли немного не канцелярией, а лабораторией. Даже когда это был обычный отчёт, в них всё равно сидела какая-то упрямая инженерная сухость. К концу года успели поставить меньше, чем хотелось. И больше, чем ещё летом считалось реалистичным. Первые станции тянулись тяжело, с перебоями. С антеннами, которые делали почти вручную, с людьми, которых на ходу учили новой работе. По ПВО всё ещё было дыр больше, чем станций. Но дело налаживалось. Это тоже много значило.
Поскрёбышев стоял у двери, ждал, когда он освободит верхние листы.
— Что с авиацией? — спросил Сергей, не поднимая головы.
— Принесут через десять минут. Смушкевич звонил рано, сказал, что цифры уточняют.
— Уточняют под праздник?
Поскрёбышев чуть шевельнул плечом.
— Видимо, хотят встретить честно.
— Не выйдет.
Тот кивнул. Они оба это понимали.
В коридоре было тихо. Не совсем, всё-таки Кремль, 31 декабря, дежурные, связь, охрана, телефоны, люди с папками, люди без папок, люди, которые сегодня уйдут домой поздно и уже не удивятся. Но тише обычного. Где-то дальше, возле приёмной, кто-то шепотом спорил, можно ли уже поставить в углу ёлку, раз её всё равно привезли, или лучше не злить начальство видом игрушек в коридоре.
С авиацией вышло как и ожидалось. Школа росла, но медленно. Инструкторов добавили, программу выжали, людей гоняли жёстче, чем раньше, и всё равно времени не хватало. Старые командиры сопротивлялись уже не в лоб, а тише, изобретательнее. Делали вид, что приняли новую тактику, а на местах продолжали гонять привычное. В отчёте это не писали, но вождь уже умел читать между строк. Слишком много было в формулировках ровности.
Он положил этот лист поверх остальных и некоторое время просто сидел, глядя на стопку. Связь. Танки. Радары. Авиация. Далеко, почти за горизонтом, уран. Страна входила в новый год с ворохом недоделанного, со спешкой, с заплатами, с людьми, которых приходилось будить криком, страхом, работой, чем угодно. И всё-таки что-то менялось в лучшую сторону.
Вошёл Молотов:
— Чай есть?
Сталин даже не сразу ответил. Настолько человечески и устало это прозвучало.
— Найдётся, — сказал он и нажал кнопку звонка.
Пока несли чай, Молотов сел к столу сбоку, снял очки и тёр глаза большим и указательным пальцем, как будто хотел пальцами же убрать из головы шум. Чай принесли в толстых стаканах с подстаканниками. Поскрёбышев поставил, молча вышел. Молотов отпил осторожно, подул и только потом спросил:
— Что там?
Сталин двинул к нему верхний лист.
— Связь. Чуть лучше.
Молотов надел очки, пробежал страницу, вторую. На полях увидел карандаш Пересыпкина, чуть усмехнулся.
— Злой он человек.
— Полезный.
— Да. Такие сейчас полезны.
Он дочитал, отложил бумагу, взял харьковскую.
— Кошкин держится?
— Держится.
— Хорошо.
Больше про Харьков Молотов ничего не сказал. Вождь был ему благодарен за это. Не хотелось сейчас ни пафоса, ни разговоров о спасённых людях. Всё это уже давно перестало быть красивой историей. Это была просто работа, за которую ещё платить и платить.