Поскрёбышев вошёл и положил рядом ещё одну папку и, прежде чем отойти, сказал:
— Все уже собрались. Шапошников, Тимошенко, Пересыпкин. Из округа командир дивизии и начальник артиллери.
— В комнате совещаний?
— Да.
Поскрёбышев задержался у двери. Вид у него был такой, будто он сам уже составил для себя итог этого разговора.
— Рапорт округа вы посмотрели? — спросил он.
— Посмотрел.
— Там время переключения на радио посчитано… своеобразно.
Сталин поднял на него глаза.
— Как именно?
— Они взяли началом не момент потери проводной связи, а момент, когда командир полка уже отдал приказ перейти на радио.
Поскрёбышев сказал это без ехидства. Почти устало, как о чём-то очень знакомом.
Сталин взял рапорт снова, нашёл строку, о которой шла речь. Да, так и было. Красиво, чисто, будто никто и не прятал. Просто сместили начало отсчёта, и двадцать семь минут сразу съёжились до двенадцати.
— Пошли, — сказал он.
Комната для небольших совещаний была уже готова в углу тихо тикали часы, под зелёными абажурами на длинном столе лежали разложенные бумаги, схемы, несколько толстых карандашей и пепельницы, хотя курить ещё толком не начали. Шапошников сидел ближе к середине, ладони положил на колени, будто берёг силы и не хотел тратить их даже на лишние движения. Тимошенко, наоборот, стоял у окна, смотрел во двор и время от времени постукивал пальцами по подоконнику. По нему всегда было видно, когда разговор ему не нравится заранее, ещё до начала. Пересыпкин устроился сбоку, уже успел разложить у себя какие-то листы и маленькую коробку, накрытую салфеткой. Из округа пришли двое — тот самый генерал-майор с проверки, в вычищенной гимнастёрке и с лицом человека, который полночи репетировал спокойствие, и сухой полковник-артиллерист с папкой под мышкой. Тот держался ровнее. Может, потому что отвечал не за всё сразу, а только за свой кусок.
Когда Сталин вошёл, все поднялись.
— Садитесь, — сказал он и сам сел не во главе стола, а чуть сбоку, где уже лежали три его бумаги. — Начнём.
Некоторое время никто не говорил. Каждый ждал, кто первым возьмёт на себя неудобную часть. Шапошников всё-таки заговорил первым. Он говорил негромко, без интонаций, и именно от этого его слова обычно ложились тяжелее.
— Проверка была полезная, — сказал он, глядя не в бумаги, а куда-то между ними. — Полк взяли не худший. Значит, увиденное можно считать не случайностью, а признаком. Главные сбои в организации связи полка, в резервировании, в подготовке командиров и в привычке считать, что если на схеме есть вторая линия, то она уже резервная.
Он замолчал, потёр двумя пальцами переносицу и добавил уже тише:
— И в отчётности, разумеется.
Тимошенко коротко хмыкнул. Признавая, что это тоже часть системы и делать вид, будто её нет, поздно.
— Полк, повторяю, не худший, — сказал он, отходя от окна и садясь. — В этом и дрянь. Если бы это были какие-нибудь заведомые разгильдяи, можно было бы списать на людей. А тут нормальный полк. Работоспособный. Командир не трус, не болтун. И всё равно как только провод сняли, началась морока.