— Началось, — сказал он.
Один из грузчиков сверху крикнул:
— Так эти два куда теперь? Назад на машину, что ли?
Чужой резко обернулся.
— Почему назад? Вниз.
— Куда вниз-то? — не выдержал Егор Савельевич. — Ты сам сюда посмотри.
Он схватил молодого за рукав, подтянул к дальнему отсеку.
— Видишь? Видишь, что у тебя тут уже прохода нет? И вот эту стену видишь? И как мешок стоит, видишь?
Один мешок в углу и правда прижали слишком плотно. Егору Савельевичу это ещё час назад не понравилось, но в общей сутолоке он не добрался его передвинуть. Теперь у нижнего края ткань потемнела. Пока едва заметно. Но потемнела. Молодой присел.
— Это что?
— Это то, что я тебе с утра говорил.
Он ткнул пальцем в мокроватое пятно.
— Потрогай.
Молодой потрогал. Отнял руку.
— Чёрт.
Чужой тоже подошёл. Наклонился. На секунду лицо у него стало живое, даже злое. Но только на секунду.
— Этот убрать, — сказал он.
— Ага, — ответил Егор Савельевич. — А куда? На голову себе?
Чужой не ответил. Смотрел на пятно, как будто одним взглядом мог его высушить. Наверху кто-то снова хлопнул дверцей грузовика. По двору тянуло ветром. Часовой кашлянул.
— Ладно, — сказал чужой наконец. — Повреждённый и этот сырой в отдельный учёт. Остальные уплотняем.
Егор Савельевич даже не сразу понял, что услышал.
— Чего?
— Остальные уплотняем. Времени нет.
К вечеру грузовики ушли. Во дворе опять стало пусто, только белые полосы муки тянулись от подвала к арке, будто кто-то дорогу мелом метил. Грузчики уехали злые. Часового сменили. В каморке чужой из снабжения сидел над бумагами вместе с молодым, оба молчали. Слышно было, как страницы шуршат, как карандаш царапает, как печка потрескивает.
Егор Савельевич спустился вниз один. Сырой мешок передвинули, но толку. Нижний край уже схватил влагу. Не так чтобы всё пропало сразу. Но пошло. Это Егор Савельевич видел. Ещё день-два так постоит — и привет.
Он тронул ткань ладонью. Холодная. Нехорошая. Рядом стоял рваный, пересыпанный кое-как, перевязанный уже другой верёвкой. Тоже красавец.
Сверху послышался голос молодого:
— Двадцать девять в основном ряду, один повреждённый, один сырой, два у входа…
Потом голос чужого:
— Значит, пиши тридцать два принято, два временно не размещены.
— Но это же не…
— Пиши.
Егор Савельевич медленно выпрямился. Вот оно что. Не сошлось не потому, что мешок пропал. И не потому, что украли. Пока ещё нет. Просто жизнь у них не влезала в бумагу, а бумагу всё равно надо было сдать. Вот и всё.
Он постоял ещё немного, оглядел ряды. Подвал больше не казался ему знакомым. Тот же свод. Те же стены. Та же сырость в дальнем углу. А будто не его уже место. Будто его просто оставили тут смотреть, как чужая спешка будет медленно делать своё.
Наверху хлопнула крышка стола. Чужой из снабжения ушёл, не попрощавшись. Молодой ещё остался, судя по шагам. Сидел, наверное, лоб тёр и не мог понять, где именно день развалился. А день не развалился. Он просто пошёл как пошёл.
Егор Савельевич ещё раз потрогал сырой угол. Потом мешок. Потом ступень у лестницы, на которой днём рвануло ткань. Ничего особенного. Обычная работа. Обычная спешка. Обычное враньё в конце дня, чтобы числа сошлись. Только почему-то от этого было муторнее, чем если бы просто украли.