«И. Сталин.»
Твердые буквы, ровный нажим. Четыре года подписывал так, но в первые месяцы каждый раз ловил себя на мысли: чужая подпись. Копирую.
Положил ручку, откинулся на спинку. За окном во дворе хлопнула дверь машины, кто-то окликнул водителя. Вспомнилось позавчерашнее совещание. Микоян докладывал о поставках, Сергей слушал, задавал вопросы. В какой-то момент Микоян сказал: «Иосиф Виссарионович, если позволите…» — и Сергей кивнул, даже не заметив обращения. Автоматически. Будто всегда его так звали.
А ведь в первый год каждое «Иосиф Виссарионович» резало слух. Напоминало: ты здесь чужой, играешь роль, надел костюм не по размеру. Теперь не резало.
План переоснащения авиационных заводов…
Телеграмма из Харькова…
Поднялся, подошёл к окну. Двор пустой, только у ворот маячила фигура охранника. Тот курил, прислонившись к столбу, разглядывал что-то в руках. Газету, наверное.
Постоял, глядя на сосны. Ветер трепал ветки, иголки осыпались на дорожку. Скоро холода. Он вспомнил одну ночь. Дежурство на блокпосту, темно, луны нет. Сидели втроём — он, Денис и ещё кто-то, имя забылось. Денис рассказывал что-то про свою деревню, про рыбалку, про щуку, которую поймал в четырнадцать лет. Сергей слушал вполуха, прислушивался к ночным звукам. Ничего не происходило, тихо было, почти мирно. Денис закончил рассказ, закурил. Дал ему тоже. Они сидели молча, курили, смотрели в темноту.
Что было дальше? Попытался вспомнить. Не вспомнилось. Обрывок, кусок, без начала и конца. Лицо Дениса размыто, как в тумане. Голос помнил, а лица нет. Отошёл от окна, вернулся к столу. Достал из шкафа старую карту мира, расстелил. Та же карта, что четыре года назад. Африка, Америка, линии морских путей. Тогда разглядывал её ночами, когда не спалось.
Провёл пальцем по карте. Конго — Нью-Йорк — Владивосток. Руда давно на складе, Курчатов работает, проект запущен. Вышел на веранду. Прохладно, но не холодно. Воздух свежий, пахнет хвоей и сыростью. Дорожка, газон, сосны. Всё знакомое.
Прошёлся до края веранды, постоял, держась за перила. Дерево холодное под ладонью, краска облупилась местами. Надо бы подкрасить до зимы, но вряд ли успеют. Левая нога слегка ныла. Не болела, просто ныла, тупо, привычно. На погоду, наверное. Или просто возраст. Этому телу для этого времени уже много. Хотя Ленин в пятьдесят четыре умер, а Сталин ещё держится. Пока держится.
Вернулся в кабинет. Телефон молчал. Сел обратно за стол, открыл следующую папку. Отчёты с заводов, планы производства, сводки с границы. Привычная работа. Читал, ставил резолюции, откладывал в стороны. Стопка справа росла, слева уменьшалась.
Позвонил телефон. Поскрёбышев, как обычно.
— Товарищ Сталин, доброе утро.
— Доброе. Что там?
— Шапошников просит приёма.
— Назначь на одиннадцать.
— Есть. Ещё Микоян передавал, что отчёт по складам будет готов сегодня к вечеру.
— Хорошо. Принесёшь, когда будет.
— Так точно.
К вечеру стемнело рано. Закончил последнюю бумагу в седьмом часу, отложил ручку, потёр переносицу. Голова гудела, глаза устали. За окном уже темно, только фонарь у ворот светил тускло, жёлтым пятном на асфальте.