— Поясните.
— Охотно. Допустим, немцы высаживаются, Черчилль бежит в Канаду, над Букингемским дворцом вывешивают флаг со свастикой. Что меняется? Банки как стояли на Треднидл-стрит, так и будут стоять. Заводы в Бирмингеме продолжат дымить, потому что немцам нужна сталь и моторы не меньше, чем англичанам. Шахтёры в Уэльсе полезут под землю, потому что кому-то надо добывать уголь. Лавочники откроют лавки, потому что людям по-прежнему требуется есть, а фермерам по-прежнему требуется сбывать урожай. Несколько тысяч человек расстреляют или повесят, несколько сотен тысяч отправят в лагеря, но остальные сорок миллионов будут жить примерно так же, как жили, только платить налоги станут в другую казну.
Кто-то прикурил новую сигару, и вспышка спички на мгновение выхватила из темноты узкое лицо с запавшими щеками.
— Вы предлагаете не беспокоиться?
— Я предлагаю беспокоиться о правильных вещах. Смена хозяина острова ничего принципиально не изменит, если новый хозяин понимает, как устроена экономика. Гитлер, при всём его безумии, понимает. Он не трогает Круппа, не трогает «И. Г. Фарбен», не трогает банкирские дома, которые согласились сотрудничать. Собственность священна, даже если над ней развевается другой флаг.
— Не все согласились сотрудничать.
— Не все. Но мы с вами люди разумные и знаем, когда упираться, а когда уступить.
За стеной мерно тикали часы. Кто-то стряхнул пепел в пепельницу, фарфор звякнул о фарфор.
— Есть одно «но», — произнёс голос из дальнего угла, тот самый, с неопределимым акцентом. — Одна опасность, которая страшнее любого гауляйтера и любых бомбардировок.
— Коммунизм.
Слово прозвучало глухо, словно его не хотели произносить вслух.
— Именно. Пока Англия воюет с Германией, пока люди гибнут и терпят лишения, пока заводы работают на армию, а лавки пустеют, растёт недовольство. А вместе с недовольством поднимают голову те, кто умеет им пользоваться. Профсоюзы, лейбористы, коммунисты. Им не нужна победа Черчилля, им не нужна победа Гитлера. Им нужен хаос, из которого они выйдут хозяевами положения.
— Вы преувеличиваете. Английские рабочие не русские крестьяне, они не побегут за красными знамёнами.
— Не побегут, пока им есть что терять. А если война затянется на годы? Если бомбёжки сравняют с землёй города, если хлеб начнут выдавать по карточкам, если матери станут хоронить сыновей тысячами? Вы удивитесь, как быстро приличные люди начинают слушать тех, кого вчера считали безумцами и смутьянами.
Человек с сигарой наклонился вперёд, и тлеющий кончик описал в темноте короткую дугу.
— Россия в семнадцатом тоже казалась незыблемой. Империя, царь, церковь, армия, охранка. Всё рухнуло за несколько месяцев, и те, кто не успел уехать, потеряли не шестнадцать процентов в судоходной компании, а всё, включая жизнь.
Тишина сделалась вязкой, почти осязаемой. Где-то внизу, за толстыми стенами, прогудел автомобильный клаксон, но здесь, в полутьме, звук показался далёким, как из другого мира.
— Тогда позвольте спросить, — заговорил тот, что сидел у окна, и голос его звучал задумчиво, будто он рассуждал вслух. — Если главная угроза — большевизм, если именно его мы должны бояться больше бомбёжек, оккупации и смены флагов, то не следует ли нам иначе взглянуть на герра Гитлера?