На стуле у двери лежала газета и письмо. Газету он взял первой, машинально, словно надеялся, что за ночь там вдруг напечатают что-то вменяемое. На первой полосе опять была Франция. Уже без этих обтекаемых, трусливых слов, которыми обычно прикрывают разгром, пока он ещё не совсем свалился на голову. Теперь прямо: отступили, сдали, перемирие, новое правительство. Немцы там, где вчера их ещё не ждали. Он дочитал абзац до конца, хмыкнул и швырнул газету обратно. Подошёл к окну. Море лежало внизу гладкое, яркое, бессовестно красивое. Как будто в мире вообще ничего не случилось. Ни Франции, ни Польши, ни пробега, ни его дурацких лёгких. Одно это море и белая стена корпуса справа.
Письмо было из Харькова. Почерк Морозова резкий, быстрый, без всяких украшений. Будто не писал человек, а царапал железом по железу. Кошкин вскрыл конверт ногтем и сразу пошёл глазами вниз, туда, где обычно начиналось нужное. Серия идёт тяжело. По башням опять лезет брак, и в литейном цехе снова делают честные лица, будто раковины сами в броню упали. Коробка на испытаниях по-прежнему показывает характер. Один мехвод бережёт её, как хрустальную, другой лупит по рычагу так, будто решил разом отомстить всей советской промышленности. На стенде новый вариант вроде бы ведёт себя прилично, но в железо никто пока не верит. Военпред давит сроком. В цехах нервничают. В КБ ругаются. Внизу, почти на полях, Морозов добавил:Если тебя там ещё держат — сиди. Здесь и без тебя орать есть кому.
Кошкин усмехнулся и сел на край кровати с письмом в руках. Вот так было лучше. Пока читаешь про коробку, про башню, про литейку, про стенд, всё внутри встаёт на места. Вот тут болит. Тут править. Тут нельзя уступить. Тут надо дать по рукам. И никакого тебе моря, никакой минеральной воды в стакане, никакого «щадящего режима». Всё честно. Поедет или не поедет. Остальное — шелуха.
На веранде уже сидели двое стариков из соседнего крыла и делили ножом яблоко на сложенной газете. Женщина в соломенной шляпе держала на коленях книгу и смотрела не в неё, а куда-то мимо моря, в воздух. Кошкин вынес письмо туда, сел в своё скрипучее кресло и снова развернул лист. Пустое кресло напротив опять бросилось в глаза. Лобанова выписали уже давно, а это кресло всё никак не переставало быть его. Будто человек просто вышел на минуту, сейчас вернётся, поднимется по лестнице, сядет, вытянет ногу, скажет что-нибудь короткое, без санаторного вранья. А не возвращался никто. Каждый уезжал в свою нормальную жизнь, а Кошкин застрял тут, как недоделанный узел, который сняли с машины и отложили на подоконник: потом, мол, разберёмся.
Кашель пришёл резко. Кошкин согнулся, вцепился пальцами в подлокотник, переждал. Старики притихли. Женщина в шляпе подняла глаза и сразу уткнулась обратно в книгу. Здесь все давно научились смотреть так, будто не смотрят. Он вытер губы платком, мельком глянул на белую ткань и убрал её в карман. Потом сложил письмо и встал. Надо было идти к Фридлянду. Пока не остыл и не начал сам с собой торговаться.
Фридлянд сидел у открытого окна, в рубашке с засученными рукавами, без пиджака, пил чай и что-то отмечал в карте. На столе снимки, карточки, карандаш, аккуратная стопка бумаг. Всё как у людей его породы: ровно, чисто, послушно. Кошкина такие столы раздражали с первого взгляда. На них всегда слишком много порядка и слишком мало жизни.