Он вошёл без стука и положил письмо на стол. Не совсем бросил, но и не аккуратно. Бумага съехала к чернильнице.
Фридлянд дописал слово до конца, только потом снял очки.
— Отпускайте меня.
— И вам доброе утро, — сказал Фридлянд, потянул к себе письмо, но читать не стал. — Рубаху снимайте.
— Я не шучу.
— Я вижу. Рубаху.
Кошкин постоял секунду, сдерживаясь, потом дёрнул пуговицы. Врач встал не спеша, взял трубку. Она была холодная, и спина сразу покрылась мелкой дрожью.
— Глубже, — сказал Фридлянд.
Кошкин вдохнул.
— Это вы мне для виду вдохнули. Ещё.
— Если у человека лёгкие, а не меха, он иначе не может.
— Вот потому я и слушаю человека, а не меха. Ещё.
Кошкин вдохнул глубже. Слева кольнуло так, что он дёрнул плечом.
— Ну вот, — сказал Фридлянд тихо.
— Что «ну вот»?
— То самое. Садитесь.
Кошкин натянул рубаху, сел, не глядя на врача. Тот положил трубку на стол, подвинул к себе письмо, пробежал глазами первую страницу, перевернул.
— Нервничают у вас там, — сказал он.
— А вы думали, нет?
— Я думал, что завод, как и положено заводу, считает себя центром мироздания.
— Пока вы тут слушаете моё левое лёгкое, этот «центр мироздания» делает машины.
Фридлянд поднял глаза.
— А вы, Михаил Ильич, сейчас делаете вид, будто без вас там не закрутится ни один болт.
— Болт без меня закрутят. Не в том месте только.
— И оттого вы решили помочь им, померев по дороге?
Кошкин усмехнулся. Криво.
— Вы всё время так разговариваете, будто я вам назло болею.
— Нет, — сказал Фридлянд. — Назло вы как раз лечитесь.
На секунду оба замолчали. Во дворе снизу кто-то окликнул санитара. Донёсся запах мокрой пыли и чего-то сладкого, кухонного.
— Долго ещё? — спросил Кошкин.
— Не сейчас.
— Это не ответ.
— Это как раз ответ. Только не тот, который вам нравится.
— Мне не нравятся ответы без числа.
— А мне не нравятся пациенты, которые разговаривают с болезнью как с военпредом. Её нельзя перекричать.
— Зато её можно пересидеть здесь до осени.
— Не передёргивайте, — сказал Фридлянд, и впервые голос у него стал суше. — Вам лучше. Намного лучше. Но не настолько, чтобы сейчас ехать в пыль, заводскую гарь.
— Завод не будет ждать.
— Ваш завод, насколько я вижу по письму, умеет орать, ругаться и производить брак без вашего личного участия. Ничего, проживёт ещё немного.
Кошкин взял письмо со стола, постучал сложенным листом по колену.
— Вы читаете это как бумагу. А я читаю как то, что потом поедет. Или не поедет.
— А я читаю вас. И мне не нравится то, что я слышу.
— Вы всё сводите к телу.
— Конечно. Потому что вы почему-то решили, что тело это мелкая канцелярская помеха.
Кошкин хотел сказать что-то жёсткое, уже даже набрал воздух, но вовремя вспомнил, что воздух теперь тоже не бесплатный. Сдержался.
Фридлянд снял очки, потёр переносицу.
— Послушайте. Я не предлагаю вам поселиться тут навсегда. Я предлагаю вам не делать из собственного упрямства глупость. Ещё немного. Потом уедете и будете хоть всю смену сидеть в своём КБ, если вас это так радует.
— Не радует. Надо.
— У всех всё «надо», — сказал Фридлянд. — У меня, например, сегодня трое с температурой и один убеждён, что уже здоров, потому что вышел во двор без одышки. Так вот, он тоже ошибается.