Полковник резко повернул голову.
— Что?
Тот поднял взгляд. Молодой, обветренный, в ватнике, неказистый. Из тех, кого в коридоре не заметишь.
— Кусками, товарищ полковник. Пробивается, потом шум.
— Почему шум?
— Лампа проседает. Или у них батарея. Или обе радости сразу.
Шапошников прошёл внутрь, встал у стенки, руки за спиной. Пересыпкин остался ближе к входу. Он уже слушал не командира полка, а радиста.
— Повторить вызов, — сказал полковник.
— Так я и не романс тут кручу, — буркнул тот себе под нос и тут же, видно, сам понял, что сказал лишнее.
Но Сталин уже услышал. Но не вмешался. Только чуть повернул голову в его сторону.
Радист подался к ящику, прижал наушник плотнее.
— «Волга», я «Сосна». Как слышите? «Волга», я «Сосна»… приём.
В ответ затрещало. Потом прорезался далёкий голос — обрывок, две-три слова, и снова шум.
— … седьмой… не вижу… батарея…
И всё.
Подполковник быстро ткнул карандашом в карту:
— Значит, они уже у перелеска.
— «Значит», — повторил полковник и посмотрел на него так, будто готов был этим карандашом пробить ему ладонь. — По голосу в треске ты уже местность определяешь?
Подполковник отступил на полшага и замолчал. Сталин подошёл к столу, глянул на карту, потом на схему линии.
— Резервный провод где идёт?
Подполковник наклонился, показывая.
— Здесь, в стороне от основного.
Сталин провёл пальцем по двум линиям. Они шли не рядом вплотную, но и не так чтобы действительно врозь. Слишком близко. Для карты ладно. Для условных диверсантов разницы нет.
— Это не в стороне, — сказал он. — Это вы просто вторую черту нарисовали.
Шапошников кашлянул в кулак. Полковник уставился на схему так, будто впервые увидел. Снаружи хлопнул холостой залп. Потом ещё один. Кто-то пробежал мимо входа, оббивая снег с сапог на ходу. Радист снова поймал обрывок сигнала, но теперь уже от артиллеристов — там тоже не понимали, чего ждать и по какому квадрату считать.
— Запасная лампа где? — спросил Сталин, не повышая голоса.
Радист поднял голову.
— В ящике у машины, товарищ Сталин.
— Почему не у тебя?
Ответил не он, а начальник штаба, слишком быстро:
— По порядку хранения положено…
Пересыпкин даже глаза закрыл на секунду. Полковник повернулся к подполковнику так медленно, что тот сам осёкся на полуслове.
— У машины, — повторил Сталин. — А если станция здесь, а машина там?
Никто не ответил. Он вышел наружу. Мороз ударил сразу, после жаркой землянки даже приятно. У полуторки двое бойцов действительно возились с ящиком. Один уже снял рукавицы и теперь дул на пальцы, пытаясь открыть жестяную коробку, не стесняясь ни командира дивизии, который шёл в их сторону, ни стоявших рядом связистов.
— Долго? — спросил Сталин.
Оба дёрнулись. Тот, что без рукавиц, быстро выпрямился. На пальцах у него кожа побелела от холода.
— Туго идёт, товарищ Сталин.
— А если бы не учения?
Боец посмотрел на коробку, потом куда-то мимо, в снег.
— Тогда ещё дольше.
Командир дивизии хотел что-то вставить, оправдательное, уже набрал воздух, но Пересыпкин опередил его.
— Носимого запаса в расчётах почти нигде не любят, — сказал он, глядя не на генерала, а на бойца. — Боятся, что расколотят, потеряют, попортят. Держат на машине или у старшины.