— Мистер Фельдман? — Французский, с лёгким фламандским акцентом.
— Monsieur Sengier. — Эйтингон ответил по-французски. — Благодарю, что приняли.
Сенжье указал на кресло.
— Садитесь. Моя секретарша сказала, вы хотите говорить о радии.
— И о Конго.
— Это одно и то же. — Сенжье сел напротив, сложил руки на столе. — Я слушаю.
Эйтингон выдержал паузу. Оценивал собеседника, искал подход.
— Я представляю швейцарскую медицинскую компанию. Мы производим радиевые препараты для лечения рака. Поставляем в клиники Европы и Латинской Америки.
— Швейцария, — повторил Сенжье. — Нейтральная страна.
— Именно поэтому мы всё ещё работаем. Война не затронула нас напрямую.
— Пока.
Эйтингон кивнул, принимая поправку.
— Пока. Но спрос на радий растёт. Больницы переполнены, раненых много. Нам нужно сырьё.
— Урановая руда.
— Да. И насколько я знаю, у вас есть то, что нам нужно.
Сенжье молчал. Глаза холодные, оценивающие. Глаза человека, который привык к тому, что его обманывают.
— Откуда вы знаете, что у меня есть? — спросил он наконец.
— Это не секрет. Union Minière, шахта Шинколобве. Лучшая урановая руда в мире. Содержание в десятки раз выше, чем у других.
— Вы хорошо осведомлены.
— Я делаю домашнюю работу.
Сенжье чуть улыбнулся. Первая трещина в броне.
— Допустим. Что конкретно вы хотите?
— Купить руду. Много. Сколько есть.
— Сколько есть? — Сенжье поднял бровь. — Вы понимаете, о каких объёмах идёт речь?
— Понимаю. Тысяча тонн, может больше. Всё, что лежит на вашем складе на Статен-Айленде.
Теперь Сенжье молчал дольше. Смотрел на Эйтингона по-другому, с новым интересом.
— Вы знаете про склад.
— Знаю.
— Откуда?
Эйтингон улыбнулся.
— Monsieur Sengier, вы умный человек. Вы вывезли руду из Конго в тридцать девятом, до того, как началась война. Вывезли сюда, в Америку, подальше от немцев. Разумно. Но руда лежит без дела уже полгода. Вы ждёте покупателя. Я здесь.
Сенжье встал, подошёл к окну. Стоял спиной к Эйтингону, смотрел на кирпичную стену напротив.
— Ко мне уже приходили, — сказал он, не оборачиваясь. — Французы. Жолио-Кюри, знаете такого?
— Слышал.
— Великий физик. Нобелевский лауреат. Говорил о военном потенциале урана. О бомбах, которые могут уничтожить целые города. Красивые слова, страшные идеи. Но денег у него не было. А потом Франция пала, и он замолчал.
Сенжье обернулся.
— Вы тоже будете говорить о бомбах?
— Нет. — Эйтингон покачал головой. — Я буду говорить о радии. Медицина, больницы, лечение рака. Ничего военного.
— Тысяча тонн руды для медицины?
— Долгосрочная программа. Мы планируем на годы вперёд.
Сенжье смотрел на него. Молчал. Думал.
— Вы не швейцарец, — сказал он вдруг.
Эйтингон не изменился в лице.
— Почему вы так думаете?
— Акцент. Вы говорите по-французски хорошо, но не как швейцарец. Скорее как человек, который учил язык в другом месте. В России, например.
Пауза. Эйтингон выдержал взгляд Сенжье.
— Я много где жил, — сказал он спокойно. — Детство в Женеве, учёба в Париже, работа по всей Европе. Акцент у меня смешанный.
— Возможно.
Сенжье вернулся к столу, сел.