Нью-Йорк ошарашил его в первый же день. Он видел большие города. Москву, Берлин, Париж, Шанхай. Но такого не видел нигде. Небоскрёбы росли из земли, как зубы великана. Улицы гудели автомобилями, тысячи машин, десятки тысяч, каждая вторая новенькая, блестящая. Витрины ломились от товаров. Рестораны, кинотеатры, магазины. Реклама на каждом углу, неоновые буквы, зазывающие купить, попробовать, развлечься.
А рядом, в двух кварталах от Бродвея, он видел очередь за бесплатным супом. Люди стояли молча, с жестяными мисками в руках. Мужчины в потёртых пиджаках, женщины с детьми. Лица землистые, глаза пустые. Ждали, пока монашки в чёрном разольют похлёбку из огромных баков.
Великая депрессия закончилась, говорили газеты. Экономика растёт, безработица падает. Может быть. Но эти люди в очереди ничего не знали о росте экономики.
Эйтингон докурил, щелчком отправил окурок за борт. Достал новую сигарету, но прикуривать не стал. Вертел в пальцах, думал.
В Москве тоже стояли очереди. За хлебом, за керосином. Он помнил эти очереди с детства, они никуда не делись. Но там было другое. Там человек в очереди знал, что завод строится. Что через год, через два станет легче. Что дети его будут жить лучше, чем он.
Здесь никто ничего не строил. Здесь просто ждали. Может, повезёт. Может, найдётся работа. Может, кто-то подаст. А может, и нет.
Он вспомнил разговор с американцем на пароходе по пути в Нью-Йорк. Бизнесмен, запонки золотые, костюм дорогой. Говорил о Европе, о войне, о политике. Умный человек, видит, что происходит. Но когда Эйтингон спросил его о безработных на улицах, тот пожал плечами. Бездельники, сказал. Кто хочет работать, тот работу найдёт. Америка даёт возможности каждому.
Каждому. Эйтингон видел этих «каждых» в доках Бруклина. Грузчики, ожидающие найма с четырёх утра. Темнокожие отдельно, белые отдельно. Если возьмут десятерых, негров возьмут последними. Или не возьмут вовсе.
В Советском Союзе такого не было. Не потому что советские люди добрее или умнее. Просто закон запрещал. Простая вещь, несколько строк в кодексе. Дискриминация по расе, национальности, происхождению карается. И люди знали, что карается не на бумаге. По-настоящему.
Американцы этого не понимали. Для них свобода значила одно: каждый сам за себя. Хочешь разбогатеть — разбогатей. Хочешь сдохнуть под забором — сдохни. Твоё дело, твой выбор.
Солнце село. Небо над горизонтом погасло, из оранжевого стало серым, потом тёмно-синим. Зажглись первые звёзды. Те же, что над Москвой, над Берлином, над Мадридом. Большая Медведица, Полярная звезда. Мир круглый, а небо одно.
Эйтингон закурил наконец. Стоял, смотрел на воду, слушал гул машин под палубой.
Он не был философом. Двадцать лет в разведке приучили думать конкретно: задача, план, исполнение. Но иногда, в такие вечера, когда вокруг пусто и тихо, мысли текли сами, без усилий.
Мир катился к войне. Франция уже пала, Берлин праздновал победу. Англия осталась одна против всей Европы. Сколько она продержится? Месяц, два, полгода? Черчилль упрямый, будет драться до конца. Но упрямства мало против танковых дивизий.