— Ничего, он молодец. Справится, — говорит он о моём друге. Да, я уже поняла, что они спелись.
Айдар, кстати, отзвонился мне отдельно, фыркая в трубку:
— Ты дура. Я с тобой две недели не буду разговаривать, когда вернёшься.
— А куда ты денешься? — парировала я, пряча улыбку.
— Никуда, — вздохнул он. — Но ты меня поняла.
Лерка тоже писала кучу сообщений: «ЖИВА???», «КАК ТЫ???», «ОН С ТОБОЙ???». И дальше, уже серьёзнее: «Мар, будь осторожней. Ты же знаешь, что я за тебя. Но с ним… он тебя уже один раз сломал. Не дай ему сделать это снова».
Я читаю её слова и киваю про себя. Знаю. Помню. Но…
Но я смотрю на него украдкой. На то, как он хмурится, читая новости на планшете, и морщина пролегает между бровей. На то, как он зачёсывает пятернёй непослушные волосы, когда думает. На то, как он ходит по комнате из угла в угол, если разговор по телефону особенно напряжённый. И я вижу его совсем другим. Не тем бездушным сухарём из прошлого. А уставшим мужчиной в мятой футболке, который приносит мне сладкий чай и ставит его на тумбочку так, чтобы мне удобно было дотянуться.
Который, если я морщусь, негромко спрашивает: «Голова?» И который, заснув днём на моей кровати, иногда непроизвольно тянет меня ближе, как будто даже во сне проверяет, на месте ли я.
Мы разговариваем много и обо всём. О прошлом — но уже без взаимных упрёков, скорее с попыткой понять. О настоящем — о работе, об общих знакомых, о том, как изменилось телевидение за эти годы и что ждёт его дальше. О политике и событиях в мире. Говорим часами, лёжа в его или моём номере или сидя вечером на балконе.
Временами я ловлю дежа-вю, но потом, встряхнув головой, понимаю, что мы уже не в прошлом.
В этот вечер он сидит за круглым столиком на балконе и печатает на ноутбуке, я прохожу мимо него, обхватываю пальцами перила и смотрю вдаль, на зарево над городом. Я сама начинаю разговор о том, почему меня так триггернуло несколько дней назад.
— Это напомнило мне Кантар, — говорю я тихо. — Мы уже вышли на работу после праздников, и началось… Айдар тогда был выпускающим. Редакция была совсем другой, и мы все, журналисты, работали в поле, как одержимые, и не думали об опасности. Просто делали свою работу.
Он закрывает крышку ноутбука, поднимается и подходит ко мне. Я больше не чувствую себя уязвимой от того, что он нависает надо мной. Мне больше не хочется от него сбежать.
— Когда ты видишь протест и его подавление в других странах, ты не до конца осознаёшь, что это на самом деле. Когда это происходит в твоём родном городе, меняется всё. Запах пороха, гари, жжёной резины — я, кажется, всегда буду это помнить.
— Я смотрел эфиры тогда, — отвечает он после паузы. — В основном на «24», но два раза попал на тебя. И не мог поверить, что это происходит на улицах, где я вырос. Что это — у нас.
— Да, — выдохнула я. — Это было страшно. Но тогда была… сплочённость какая-то. Все друг за друга. А здесь я была одна. И всё было настолько чужое и безумное…
— Я гордился тобой, когда увидел твои видео отсюда, — признаётся вдруг и кладёт ладонь на щёку.