— Спасибо, что подвёз, — произношу совершенно искренне. — Хорошего вечера.
Тянусь к ручке, открываю дверь. И в тот же миг слышу щелчок с его стороны. Он тоже выходит.
— Ты куда?
— Я провожу, — его голос из темноты звучит предельно спокойно.
— Не надо.
— Я доведу тебя до квартиры. В подъезде нет света. Это опасно.
Я закатываю глаза, зная, что спорить бесполезно — он всё равно меня не послушает и просто пойдёт за мной. Знаем, проходили.
— Ну ладно, — выдыхаю я. — Если тебе больше нечем заняться.
Луч света от включённого фонарика на мобильном прокладывает нам дорогу во тьме. Мы с Артуром идём плечом к плечу, и его близость в этой кромешной тьме действует на меня двояко. С одной стороны, я чувствую себя защищённой, с другой — совершенно беззащитной, потому что это Миллер. Непредсказуемый Миллер.
У подъезда вытаскиваю из сумки ключи и прикладываю круглый магнитик-брелок к считывателю на циферблате. Замок отзывается тихим писком, после которого я тяну тяжёлую дверь на себя.
Внутри тьма-тьмущая, пахнет сыростью и пылью. Фонарик выхватывает лишь узкую полосу перед ногами.
— Страшно, как в фильме ужасов, — бормочу я больше для себя, ступая на первую ступеньку.
— А ты одна хотела идти, — слышу я его голос прямо за спиной.
— Миллер, если ты нарываешься на благодарность…
— Я молчу, — перебивает он.
— Правильно, Артур. Лучше молчи, — говорю я, поднимаясь.
В темноте включаются основные инстинкты и обостряются чувства. Его присутствие отдаётся внутренней дрожью. Могу поклясться, что ощущаю его тело, слышу ровное, размеренное дыхание и стук своего бешеного сердца.
Наконец мой этаж. Подсвечиваю замочную скважину, вставляю ключ, поворачиваю. Дверь открывается с тихим скрипом. Вхожу и на автомате ударяю ладонью по выключателю у входа. Света нет, конечно.
Я стою в прихожей, опустив руку с телефоном, чувствуя его присутствие. Он входит следом и стоит прямо за мной, слишком близко, снова нарушая все мыслимые границы, возрождая мучительное, болезненное притяжение, которое, кажется, только усиливается в темноте, когда исчезают все видимые ориентиры.
— Видишь, всё нормально, — говорю я, не оборачиваясь, стараясь не выдать волнения. — Можешь идти.
Он не отвечает. Вместо этого его тяжёлые, сильные ладони ложатся на мои предплечья. Он сжимает их, не причиняя боли, но мягко, неумолимо притягивая меня к себе, пока моя спина не вжимается в его грудь.
— Прости, — низкий шёпот обжигает кожу у моего уха. Голос хриплый, красивый, до боли знакомый. — Я не могу.
— Иди, Артур, — шепчу я в ответ, уже без прежней бравады. — Не надо.
Но уже поздно. Одна его рука плотно прижимает меня к себе, другая ладонь ложится на живот и скользит вверх, под мою блузку. Холодные пальцы касаются кожи, заставляя вздрогнуть — от этого прикосновения, от контраста температур, от запретной, узнаваемой интимности жеста.
Внизу живота что-то предательски теплеет, наливается тяжёлым, густым возбуждением, против которого разум бессилен. Пальцы поглаживают кожу плавными, медленными кругами, поднимаясь всё выше. Дыхание обжигает участок кожи чуть ниже мочки уха, запуская будоражащие мурашки по всему телу.