Когда попадаем в сеть маленьких, узких улочек моего района, становится совсем жутко. Здесь машин почти нет. Наши фары выхватывают из тьмы пустые тротуары, стены домов с чёрными, безжизненными глазницами окон, беспомощно свисающие ветви тополей. Кажется, мы последние люди на земле, пробивающиеся сквозь руины после апокалипсиса.
Я украдкой поглядываю на него. Плечи всё ещё напряжены, челюсть сжата, а глаза… такие же холодные, но я помню, что в них тоже может загораться пламя.
Артур нарушает тишину первым. Говорит негромко, но чётко, разрезая густой воздух салона. — Хотел ещё раз спросить. Не передумала ли ты насчёт «Утра»?
Смотрю в тёмное стекло, за которым проплывают тени. — Я о нём даже не вспоминала, — честно отвечаю.
Он сжимает руль чуть сильнее. — Ты не хочешь попробовать что-то ещё?
— Мне нравится то, что я делаю сейчас. Если бы я хотела что-то изменить, давно бы сделала это. Ещё до твоего прихода.
Он это проглатывает. Молчание длится несколько долгих минут, пока пересекаем очередной перекрёсток.
— Я собираюсь усилить диджитал-отдел, — начинает он снова, сменив тему. — Сейчас зритель ушёл в YouTube, Instagram* (запрещенная соцсеть на территории РФ) и TikTok. Мы должны быть более мобильными. Идти в ногу со временем.
— Здесь ты прав, — соглашаюсь я, поворачиваясь к нему вполоборота. — Все теперь хотят получить информацию здесь и сейчас. Просмотры новостей на YouTube очень хорошие, в соцсетях охват неплохой.
— Но надо лучше, — отрезает он. — Пятый канал обгоняет.
Я невольно улыбаюсь в темноте.
— Мы всегда были конкурентами, дышали друг другу в затылок.
— И это не говоря о YouTube каналах, которые нам тоже нужно обогнать.
— У АТВ своя преданная аудитория и больше возможностей. Ты же помнишь, еще лет десять назад мы срались с их журналистами, кто лучше. В хорошем смысле.
—И в итоге ты к ним и ушла.
В этот момент ловлю себя на странном чувстве. Мне… спокойно. Спокойно просто говорить с ним вот так — о работе, о том, что мы оба любим и в чём оба разбираемся. Без подтекста, без упрёков, без тяжёлого груза прошлого. И будто он говорит уже не с той практиканткой, которую нужно было всему учить и постоянно поправлять, а с равной.
— Ты видел последние рейтинги? — спрашиваю я, уже вовлекаясь.
Он вздыхает с лёгкой досадой.
— Да. Вы держите зрителя хорошо, но потом он уходит на сериале.
— Конец лета, мёртвый сезон, — пожимаю плечами.
— Или сериал — говно, — резко, почти с раздражением, добавляет он.
Я усмехаюсь. Его прямолинейность мне так знакома.
— Ты поэтому встречался с Лаурой Абдуллиной?
Он поворачивает голову, и в тусклом свете я вижу, как уголок его губы дрогнул, поплыл вверх в едва уловимой, почти торжествующей улыбке.
— Узнавала, где я был?
Вот чёрт. Попалась.
— Не обольщайся, Миллер, — парирую, стараясь, чтобы голос звучал сухо. — Я искала тебя, чтобы утвердить верстку.
Он снова смотрит на дорогу, и улыбка исчезает, сменяясь чем-то вроде усталой горечи.
— Жаль, — тихо отзывается он.
Через несколько минут мы заезжаем в мой двор, точно так же погружённый во тьму, как тысячи других по городу.