На почту приходит верстка от Айдара. Просматриваю, утверждаю и только хочу убрать телефон в карман, как мне звонит Рауан — тот самый однокурсник из МИДа. Еще утром он сказал, что как будут новости, он сам позвонит.
Я быстро провожу пальцем по экрану и нетерпеливо начинаю:
— Рауан, у тебя что-то есть?
— Привет. Да, — откашливается. — Кажется, мы нашли вашу журналистку.
Время останавливается. Мне не нравится формулировка и его недолгое молчание.
— Жива?
— Да. Но она в больнице.
Шумно выдыхаю. Спасибо. Боже!
Глава 50. Неболей
Я бы мог сделать солнце ярче Чтобы растаял лед Ты бы мог, но между мной и тобой Ни холодно, ни тепло Я бы мог улыбнуться Но в этой песне только минор Ты бы мог, но в этой истории Слишком много "но"
Баста Zivert — Неболей
Мара
Сознание возвращается медленно и тяжело, будто я всплываю со дна глубокого, мутного озера. Голова раскалывается, пульсируя тупой, всепоглощающей болью в висках и затылке. Я не сразу открываю глаза. Пытаюсь дышать, даже через «не могу», а потом осторожно, очень медленно поднимаю руку. Пальцы натыкаются не на волосы, а на бинт, обмотанный вокруг лба.
Мне страшно. Я открываю глаза. Свет в помещении неяркий, но всё плывёт и двоится. Белый потолок, бежевые стены, шторки вокруг кровати. Я в больнице.
До меня доносятся звуки. Я различаю женский сон на соседней кровати за шторкой — это слева от меня, а справа слышится сильный, лающий кашель.
В горле и во рту пересохло, и когда я пытаюсь позвать на помощь, чувствую вязкость. Очень хочется пить. Так сильно, что это становится важнее боли.
Набираю воздух в лёгкие, пробую позвать. Собственный голос кажется чужим:
— Nurse? (Медсестра?)
Никакой реакции. Только стон и кашель.
Пытаюсь громче. Боль в голове усиливается.
— Nurse, please… water. (Сестра, пожалуйста… воды.)
Шторка рядом не шелохнулась. Отчаяние подкатывает к горлу. Я в чужой стране, я одна, я не понимаю, что происходит, и не могу даже позвать на помощь.
Делаю последнюю попытку, уже почти рыча от напряжения и жажды:
— Воды! Пожалуйста!
И тут шторку отодвигает женщина лет пятидесяти в светло-розовой медицинской форме. У неё доброе, усталое лицо. Она смотрит на меня вопросительно.
— Water, — снова выдыхаю я по-английски, показывая на рот.
Она смотрит с сочувствием, качает головой, явно не понимая.
В голове густой туман, в ушах — белый шум. Я переключаюсь на русский, почти не надеясь, что меня поймут:
— Воды… — и показываю жестом, будто подношу стакан ко рту. — Пить.
Её глаза вдруг загораются, губы расплываются в улыбке. Она кивает быстро-быстро и исчезает за шторкой.
Я приподнимаюсь на жёсткой больничной койке, упираясь спиной в подушку и изголовье. Трудно сказать, поняла ли она меня, вернётся ли. Я всегда говорила, что время летит незаметно, а сейчас минуты тянутся бесконечно. Я лежу, прислушиваюсь к стуку собственного сердца и пытаюсь собрать картину по кусочкам — по маленьким, потерянным пазлам.
Всплывают обрывки: я уже приходила в себя раньше, меня рвало, врач осматривал, светил фонариком в глаза, обрабатывал рану на затылке. Была другая медсестра — помоложе, со шприцем в руке. Потом ещё один врач, склонившийся надо мной, и его ломаный английский с сильным акцентом: