Стрельцов сорвал сургуч ногтем большого пальца, развернул плотный лист бумаги, исписанный синими чернилами полевого телеграфа.
Я стояла в дверном проеме буфетной, держа поднос в руках, и видела, как каменеет лицо генерала.
Глаза его бегали по строчкам, желваки на скулах ходили ходуном:
— Белофинны… — процедил он сквозь зубы, и в голосе его зазвенела сталь. — Под Сестрорецком. Прорыв границы в районе Белоострова. Взорван железнодорожный мост, передовой отряд белополяков и финских егерей занял станцию Дибуны.
Комиссар вытянулся в струнку:
— Приказ командующего округом товарища Гиттиса: генералу Стрельцову немедленно принять командование сводной боевой группой Карельского сектора! Поезд с бронеплощадками ждет на Финляндском вокзале под парами! Отправление через сорок минут! Срок командировки — двое суток, до полной ликвидации прорыва!
Судьба сделала свой ход.
То, что казалось невозможным, свершилось в одну секунду.
Стена рухнула сама собой. Надвигающаяся война, угроза финского прорыва, военный долг — всё, ради чего жил этот страшный человек, призвали его прочь из этой квартиры за шестьдесят минут до моего побега.
Стрельцов скомкал депешу в кулаке.
Ни секунды колебаний. Ни капли страха. В минуту смертельной опасности старый полковник Генерального штаба превращался в безупречную боевую машину, не знающую жалости ни к себе, ни к другим.
— Козырев! — рявкнул он на ординарца так, что парень вытянулся во фрунт, забыв про больное плечо. — Походную шинель! Планшет с картами Карельского перешейка из сейфа! Бинокль и полевую кобуру! Машину держать под парами!
— Слушаюсь, товарищ генерал! — Гришка метнулся в кабинет, сшибая стулья.
Стрельцов повернулся ко мне.
Он шагнул в столовую, остановившись в двух шагах. В его темных глазах горел сухой, яростный огонь человека, уходящего в бой. Он посмотрел на меня — сверху вниз, тяжело, жадно, словно впечатывая мой образ в свою память.
— Слышала, Полина?
— Слышала, Александр Аркадьевич.
— Война не ждет, — он рывком застегнул ворот суконной тужурки. — Под Белоостровом стрельба. Я уезжаю на Карельский перешеек. На двое суток. В четверг к вечеру вернусь с победой.
Он подошел вплотную, нависая надо мной всей своей монументальной фигурой.
Его тяжелая, жесткая рука легла мне на затылок, пальцы сжались в волосах — властно, собственнически, притягивая мое лицо к своему. От него разило морозом, порохом и близкой смертью.
— Двери никому не открывать, — прохрипел он мне в самые губы. — Гришка остается при тебе с карабином. Из дома — ни шагу. Сиди в тепле, жди меня. В пятницу сыграем свадьбу, чего бы мне это ни стоило. Ты меня поняла, невеста?
— Поняла, Александр Аркадьевич, — ответила я, глядя ему прямо в зрачки с той холодной, каменной выдержкой, которая не выдала ни единого удара моего сердца. — Возвращайтесь живым.
Генерал сжал мои волосы чуть крепче, заглянул в самую глубину моих пепельных глаз, словно пытаясь разглядеть там хоть каплю женской слабости, тяжело выдохнул и отпустил.
— По коням! — скомандовал он в сторону коридора.