И в эту секунду в моей голове со щелчком встала на место последняя деталь головоломки.
Мой опыт историка и архивиста моментально восстановил контекст декабря двадцать второго года.
Конец года. Подготовка к Первому Всесоюзному съезду Советов. Образование СССР. Партийный контроль и ГПУ начинают масштабную чистку старых специалистов в военных наркоматах. В газетах уже вовсю гремят передовицы о «чистке советского аппарата от буржуазной гнили».
Стрельцов боялся.
Он отсиживался дома не только из-за ревности ко мне. Он дрожал от страха перед внезапной ревизией из Москвы! Эти папки в сейфе, это золото, эти дореволюционные счета сослуживцев в Париже — всё это было готовой расстрельной статьей за контрреволюционный саботаж. Стоило Особому отделу сунуть нос в его личные дела — и заслуги перед Реввоенсоветом не спасли бы бывшего полковника от пули в затылок.
Генерал казался всесильным тираном лишь в пределах своих одиннадцати комнат.
За порогом этой квартиры он был загнанным в угол, подозрительным «военспецом», ходившим по лезвию бритвы. Его сила держалась на блефе. А значит, его можно было сокрушить не оружием, а точным ударом по его главному страху.
Я бесшумно отошла от решетки, взяла ведро и тряпку и вышла в коридор.
В детской Сонечка сидела за круглым столиком, выводя буквы в тетрадке.
Девочка дышала тяжело, сухо. За два дня сидения в четырех стенах без морозного воздуха ее щечки снова начали бледнеть, под глазами залегли легкие синеватые тени. Ребенку нужен был врач.
План действий выстроился сам собой — жесткий, математически точный, не оставляющий места для сомнений.
Дверь заперта. Окна заколочены. Телефон перерезан.
Значит, мост во внешний мир должен перекинуть тот, кого генерал не посмеет расстрелять на пороге.
Доктор Лившиц.
Глава 26. Тревожный свисток на Варшавском (Михаил Ильин)
Минутная стрелка на циферблате моих карманных часов «Буре» дернулась и замерла на цифре шесть.
Четырнадцать тридцать.
Я стоял у чугунной решетки сквера напротив Зимней канавки, надвинув картуз на самый лоб и прижавшись плечом к обледенелому гранитному столбу. Ветер со взморья крутил белые смерчи, швырял в лицо жесткую, сухую крупу, но мороз я перестал чувствовать еще полчаса назад.
Набережная была пуста.
Сквозь мутную снежную пелену лишь изредка проезжали розвальни с бочками или пробегал одинокий пешеход, втянув голову в поднятый воротник. Ни знакомого темного драпового пальто с серым пуховым платком. Ни маленьких валенок с резиновыми галошами. Ни угрюмого ординарца с карабином за плечом.
Она не пришла.
Полина Вяземская была женщиной строгой, военной точности. За две недели наших коротких встреч у чугунных перил она ни разу не опоздала даже на минуту. Если ее не было на набережной в половине третьего — значит, она физически не могла выйти за порог дома на Каменноостровском.
Перед глазами снова всплыло наглое, торжествующее лицо партийной дамочки в вишневой шляпке, вылезшей из извозчичьей пролетки у ворот.
Ксения. Свояченица генерала.
Она видела наши руки у забора. Видела деревянную птицу. И для того чтобы донести об этом Стрельцову, ей потребовалось ровно столько времени, сколько нужно, чтобы подняться на второй этаж парадного подъезда.