Глава 1. Чужой пульс
Большой палец правой руки сам нашел ямку на левом запястье. Привычка, въевшаяся в подкорку за долгие годы: прежде чем шевелиться, нужно сосчитать удары.
Раз, два, три, четыре…
Семьдесят два. Ровно, без аритмичных провалов, без той противной трепыхающейся одышки, от которой по утрам темнело в глазах. Но кожа под пальцами была странной — слишком гладкой, сухой от жара, тонкой, как папиросная бумага, сквозь которую синели хрупкие, совсем девичьи жилки. Ни вздутых вен, ни узловатых суставов, к которым я привыкла за полвека своей прежней жизни.
Я глубоко вдохнула. Легкие отозвались легким хрипом, сухим щекотным остатком недавнего воспаления, но воздух вошел чисто, до самого донышка. Воздух был ледяным, пахнущим застарелой гарью, сырой штукатуркой и чем-то кислым, больничным — карболкой и мокрыми тряпками.
Одеяло, натянутое до подбородка, кололо шею грубой, нечесаной шерстью. Армейское, серое, солдатское сукно. Такие вещи не покупают в магазинах — их выдают по ордерам или выменивают на барахолках.
Я не стала вскакивать. Женщина, пережившая внезапный кризис, знает: резкие движения в незнакомом месте — лучший способ снова оказаться на полу без памяти. Сначала — глаза, потом — дыхание, затем — расчет.
Потолок над головой был чудовищно высоким, сажени в две, не меньше. По углам уцелели остатки лепного карниза — гипсовые гирлянды из дубовых листьев, изрядно закопченные черной маслянистой сажей. От карниза вниз по бледно-серым стенам тянулись белесые разводы сырости. Прямо посреди этой былой дворянской роскоши стояло чужеродное, уродливое железное чудовище: круглая печка-буржуйка на кривых лапах. Ее толстая жестяная труба, скрепленная проволокой, тянулась через всю комнату и неуклюжим коленом уходила в заглушенное фанерой жерло заложенного белым кафелем камина. Печь была мертва. От ее темных боков веяло железистой стужей.
Я медленно опустила ноги на пол.
Доски пола были крашены охрой, рассохшиеся, с широкими щелями, из которых тянуло могильным сквозняком. Холод обожег босые ступни мгновенно, до ломоты в костях. Я нащупала под кроватью обувь: стоптанные кожаные ботинки с тупыми носами, застегнутые на мелкие костяные пуговки. Рядом на перевернутом деревянном ящике из-под патронов, заменявшем тумбочку, стояла глиняная кружка с серым налетом на стенках и валялась горсть обгорелых спичек.
Во рту стоял отвратительный привкус жженого ячменя — видимо, меня поили эрзац-кофе или суррогатным чаем, пока я металась в горячке.
Пальцы нащупали край ящика, на котором лежало несколько исписанных листков и сложенная вчетверо серая газетная бумага. Я поднесла ее ближе к глазам. Свет, сочившийся сквозь окно, был скудным, предзакатным, мутно-синим, какой бывает только в Петербурге в конце осени, когда день сминается в ком за считаные часы.
«Красная газета». Среда, 15 ноября 1922 года.
Буквы были мелкими, краска мазала пальцы дешевой сажей. Глаза скользнули по колонкам: сводки о продпунктах, борьба с бандитизмом на Лиговке, декреты Совета Народных Комиссаров о твердом курсе советского червонца, о нэпмановской торговле, о нормах дровяного довольствия для государственных служащих первой категории.