— Отойдите, — негромко, но очень внятно сказала я от порога.
Варвара вздрогнула, выронив кружку на ковер — вода темным пятном впиталась в старый ворс. Старуха обернулась, уставившись на меня круглыми от изумления глазами.
— Батюшки… Полина Сергевна? Да вы ж… вы ж пластом лежали, на ладан дышали! Доктор сказывал — до утра не протянете…
— Как видите, не лежу, — ответила я, подходя к кровати. Голос звучал ровно, без тени раздражения, с той спокойной материнской интонацией, которой невозможно прекословить. — Отойдите от девочки. Вы ее только пугаете.
— Да как же пугаю, когда ее всю колотит? — заохала женщина, однако под моим взглядом сделала шаг назад, вытирая мокрые пальцы о передник. — Она завсегда так, как смеркаться начнет. По матушке тоскует, упокой господь ее душеньку… Ничем не уймешь, хоть святых выноси.
— Уймем. Сделайте милость, прикрутите фитиль у лампы, дышать нечем. И принесите из кухни чистый рушник и кувшин с теплой водой. Только не кипяток, а чтобы руке было приятно.
Старуха заколебалась было, поджав губы — видать, не привыкла слушать указания от гувернантки, которую еще вчера считала покойницей, но тихая уверенность в моем голосе подействовала лучше любого окрика. Варвара что-то проворчала себе под нос, убавила огонь в коптилке и шаркающей походкой вышла в коридор, притворив за собой дверь.
В комнате сразу стало тише.
Я присела на самый край кровати. Матрас под моим весом даже не скрипнул — добротная дореволюционная мебель держалась крепко. Девочка забилась в угол между стеной и подушками, сжавшись в крошечный дрожащий комочек. Из-под растрепанных светлых волос на меня смотрели огромные, блестящие от слез серые глаза — стрельцовские глаза, только без отцовской жесткости, полные чистого, нерассуждающего детского страха.
— Тише, маленькая. Всё прошло, — мягко сказала я.
Я не стала тянуть к ней руки и насильно прижимать к себе — когда ребенок в панике, чужие объятия кажутся ему еще одной ловушкой. Вместо этого я просто положила свою ладонь на одеяло рядом с ее ногой, давая привыкнуть к моему присутствию.
— Мама… там черное… оно ползет, — прерывистым шепотом выдавила Сонечка, судорожно глотая воздух. Губы у нее посинели от холода, мокрая рубашка липла к груди.
— Это тени от занавесок, Соня. Просто тени. Я здесь, с тобой. Ничего черного в комнате нет. Посмотри на меня.
Она медленно, с трудом перевела взгляд на мое лицо. Я дышала глубоко, размеренно, чуть слышно считая про себя вдохи и выдохи. Дети удивительно чутко перенимают ритм взрослого: если рядом кто-то спокоен как скала, паника начинает отступать сама собой.
— Вот так. Вдохни носиком… и выдохни. Молодец.
Я осторожно распутала тяжелое, сбившееся одеяло, сняла с нее сырую рубашонку и набросила сухое фланелевое покрывало, пахнущее лавандой. Девочка больше не сопротивлялась. Ее худенькие пальчики несмело потянулись к краю моей шали, вцепились в грубую шерсть, словно ища опору.
— Вы… вы не умерли? — вдруг совсем тихо спросила она, шмыгнув носом. — Варвара говорила, что вас к утру ангелы заберут.