Генерал снова повернулся ко мне, нависая всей своей стопудовой массой. От него разило спиртом, пороховым нагаром и застарелым бешенством. Его тяжелые кулаки сжались до белизны суставов:
— Ты лгала мне. Ты смотрела мне в глаза своими пепельными зенками, поила меня чабрецом, играла в недотрогу… а сама со слесарем на набережной путалась?! За моей спиной?! На мои пайки жируя?!
— Михаил Васильевич спас вашу дочь от смерти, — ответила я, глядя ему прямо в переносицу. Голос мой не дрогнул ни на йоту. — Сонечка упала на ледяном спуске у Зимней канавки и летела прямо в промоину. Если бы Ильин не выдернул ее за воротник пальто — вы бы сегодня заказывали цинковый гроб для собственного ребенка. А ваш верный ординарец в этот момент стоял в двадцати шагах и ворон считал.
Гришка в углу заскулил еще громче, вжавшись в плинтус.
Стрельцов на мгновение осекся. В его налитых кровью глазах мелькнула тень сомнения, но ревность и уязвленное мужское эго уже сожгли остатки разума. Он не мог признать, что чужой офицер спас его семью. Он видел только одно: женщина, которую он объявил своей собственностью, смотрела на другого мужчину так, как никогда не смотрела на него.
— Плевать! — прорычал генерал, и брызги слюны обожгли мне лоб. — Плевать мне на его спасение! Он офицерская контра, и место ему в подвале на Гороховой! Я ему лично пулю в лоб пущу за то, что посмел пальцем коснуться того, что принадлежит мне! А с тобой… с тобой разговор отдельный!
Он резко повернулся к боковому столику, где лежала моя скромная парусиновая сумочка, с которой я выходила в город.
Одним движением широкой лапы Стрельцов сорвал застежку, вытряхнул содержимое на стол. Медные булавки, носовой платок, деревянный гребень… и три серых казенных документа. Мое удостоверение личности, выданное Петросоветом на имя Полины Вяземской. Трудовая книжка домашнего педагога. И расчетная книжка с карточками на хлебный паек.
— Что вы делаете? — холодно спросила я.
— Лишаю тебя гражданских прав, — процедил Стрельцов с кривой, страшной усмешкой палача.
Он сгреб мои документы в кулак, подошел к тяжелому стальному сейфу немецкой фирмы «Артур Коппель», стоявшему в углу кабинета. Вставил длинный фигурный ключ в замочную скважину, провернул дважды со скрежетом массивных ригелей и распахнул тяжелую дверцу толщиной в ладонь.
Бросил мои бумаги на дно стального ящика — прямо поверх штабных секретных пакетов и коробок с патронами.
Захлопнул дверцу. Повернул ключ.
Щелчок замка прозвучал в тишине кабинета как выстрел. Генерал вынул ключ, опустил его в глубокий карман галифе и повернулся ко мне:
— Всё. Закончилась твоя служба, Вяземская. Документов у тебя больше нет. Без этой справки ты в Советской России — никто. Беглая бродяжка. Стоит тебе нос за порог высунуть — первый же патруль комендатуры задержит тебя до выяснения личности и отправит в концлагерь в Холмогоры как подозрительный элемент.
Он сделал три шага ко мне, остановившись вплотную, так что я чувствовала его тяжелое, прерывистое дыхание:
— Отныне твой мир ограничен этой квартирой. Ты арестована, сударыня. Бессрочно. До самого дня нашей свадьбы — до тридцать первого декабря.