Но Вяземской двадцать шесть лет! Откуда в сопливой институтке взялась эта каменная, не пробиваемая окриком броня?
Когда я рявкнул на нее в столовой, ожидая, что она опустится на колени и заголосит, как любая виноватая баба, она даже ресницей не повела. Стояла и смотрела мне прямо в переносицу. Спокойно. Размеренно. Будто не я генерал республики и бывший полковник Генерального штаба, а она — председатель ревтрибунала, зачитывающий мне приговор за нераспорядительность.
«Кричать на меня я вам не позволю. Ни сейчас, ни впредь».
Наглая. Черт побери, какая наглая девка!
Я бросил окурок в пепельницу и сжал кулак так, что захрустели суставы. Ни один полковой командир в четырнадцатом году не смел разговаривать со мной в таком тоне. Ни один красный комкор не позволял себе смотреть на меня с такой невозмутимой, унизительной жалостью! Она ведь не испугалась. Ни на секунду. Когда я пригрозил вышвырнуть ее на панель, на Сенную — у нее даже дыхание не сбилось. Она просто взвесила мои слова, как фунты овса на весах, и вынесла вердикт: выгоняйте, выживу.
Опасная. Непонятная и чертовски опасная штука завелась в моем тылу.
Я поднялся из-за стола, заложил руки за спину и зашагал по ковру от окна к двери. Четыре шага туда, четыре обратно. Армейская привычка караульного.
Мысль первая, штабная: провокация.
Может, ее завербовали? Особый отдел ГПУ копает под меня уже третий месяц. Им нужен повод, чтобы пришить мне контрреволюционный заговор бывших офицеров, а я чист — служу советской власти честно, преподаю тактику, ни в какие офицерские союзы не лезу. Могли подменить девку? Могли надавить, запугать расстрелом родни и заставить шпионить за каждым моим шагом?
Я остановился у книжного шкафа, усмехнувшись собственной паранойе.
Чушь. Бред контуженого дурака. Если бы ЧК засылало ко мне агента, этот агент вел бы себя тише воды, ниже травы: подглядывал бы в замочную скважину, шарил по бумагам, когда меня нет, подлизывался бы к экономке. Ни один секретный сотрудник в здравом уме не станет начинать вербовку с того, чтобы выгрести пуд сажи из печи, отнять ключи у старшей прислуги и устроить генералу публичный разнос за недокорм ребенка.
Шпионы не варят такой бульон. И уж точно не заваривают чабрец так, как его заваривала моя покойная матушка в тверской усадьбе сорок лет назад.
Значит, не разведка. Тогда что?
Лихорадка выжгла в ней страх? Бывает такое на войне. Солдат сидит в окопе, дрожит от каждого разрыва, мочится под себя, а потом рядом падает фугас, засыпает землей, вытаскивают его полумертвого — и всё. Страха больше нет. Человек превращается в автомат, которому плевать, откуда летит пуля — спереди или сзади.
Видать, и с девкой стряслось нечто подобное. Заглянула за край могилы, увидела, что там ничего нет, кроме сырой глины, и перестала бояться живых людей. Даже таких, как я.
Я подошел к столу, выдвинул нижний ящик и достал пузатую бутылку шустовского коньяка. Плеснул на два пальца в граненый лафитник.
Выпил залпом. Обжигающая спиртовая волна прокатилась по пищеводу, но хмеля не принесла — кровь и так кипела раздражением, замешанным на странном, тревожном возбуждении.