Я пересекла Большой проспект за три минуты, нырнула в переулки у Кожевенной линии и вышла к Горному институту.
Отсюда начиналась самая опасная часть маршрута — прорыв к Обводному каналу.
Варшавский вокзал располагался далеко на юге, за чертой старых петроградских застав. Чтобы добраться до него, нужно было миновать промышленные окраины: склады Наркомпрода, прядильные мануфактуры, газовый завод и бесконечные железнодорожные ветки, связывавшие порт с городом.
А это была зона особого режима. Здесь рыскали чекистские «летучие отряды» по борьбе с бандитизмом и хищениями казенных грузов.
На часах в кармане было пятьдесят минут первого.
Ноль сорок пять.
До отправления поезда оставалось чуть больше получаса. Внутри всё сжалось в тугой, холодный комок: если поезд тронется в ноль двадцать, как говорил Кузьмич, я могу опоздать к самому хвосту. Но память саперных сводок подсказывала: товарные эшелоны в метель никогда не уходят минута в минуту — маневры на обледенелых стрелках всегда отнимают лишние сорок минут.
Я прибавила шагу, почти переходя на легкий бег.
Войлочные ботики глухо шлепали по накатанному снегу. Дыхание обжигало горло морозным воздухом, но сердце колотилось чисто, мощно.
На углу набережной Обводного канала, у кирпичной стены скотобоен, тишину ночи внезапно вспорол яростный, металлический рев.
Фары!
Два мощных желтых снопа электрического света вырвались из-за угла склада, прорезая метель длинными косыми клинками.
Тяжелый грузовой «Уайт» с брезентовым тентом и пулеметной турелью над кабиной полз по набережной на первой передаче, надсадно воя мотором. На цепях его задних скатов звенело железо, в кузове темнели силуэты бойцов особого батальона в черных кожаных куртках с винтовками наперевес.
Они патрулировали подступы к вокзальным складам.
Спрятаться было негде.
Вдоль забора тянулась лишь чистая белая полоса глубокого сугроба, за которым чернела кирпичная кладка без единого дверного проема. Через пять секунд лучи фар настигли бы меня на открытом пространстве тротуара.
Опыт взрослого человека сработал за долю секунды.
Без колебаний, без страха испачкать пальто, я бросилась вправо — прямо в полуторааршинный мерзлый сугроб у водосточной трубы.
Упала ничком на живот, подтянув саквояж под грудь, уткнувшись лицом в воротник драпового пальто и натянув серый пуховый платок на самый затылок. Серое сукно пальто, припорошенное снегом, мгновенно слилось с белым сугробом, превратив меня в бесформенную кочку на обочине.
Грузовик поравнялся со мной.
Земля под ребрами задрожала от тяжести пятитонной машины.
Волна едкого сизого бензинного чада и раскаленного радиаторного пара обдала мне спину. Сквозь рев мотора я отчетливо слышала голоса красноармейцев в кузове:
— Гляди в оба, Васька! На третьем тупике вчера мешки с мукой вспороли, комендант приказал стрелять без оклика!
— Да кто в такую круговерть полезет, черт нерусский? Ветер вон какой, глаз не продерешь…
Сноп света от фары скользнул по верхушке сугроба, осветил заиндевевшую водосточную трубу в вершке от моего виска и ушел дальше, выхватывая чугунные фермы железнодорожного моста.