Лошади проскрипели по насту, свернули за угол, и стук подков растворился в завывании метели.
Я выждала ровно двадцать секунд — дала эху стихнуть — и метнулась через улицу наискосок.
Снег здесь был глубоким, нерасчищенным, намело сугробы в пол-аршина высотой. Я перемахнула через мерзлый вал, скользнула в узкий лаз между дровяным складом и брандмауэром фабрики Керстена и вышла к руслу Малой Невы.
Здесь город заканчивался, уступая место ледяной пустоте.
Река лежала перед глазами белым, вспученным, диким полем.
Ни фонарей, ни жилья. Только рев ветра, несущегося со стороны Финского залива, да темный, приземистый силуэт Тучкова моста в полуверсте левее.
На самом мосту горел тусклый красный глаз караульного фонаря — там стоял постоянный пулеметный пост комендатуры, проверявший пропуска у ночных рабочих. Идти через мост значило добровольно сунуть голову в петлю: проверка документов заняла бы полчаса, и даже подлинное свидетельство Главдортранса вызвало бы подозрение у полусонного комиссара — с чего это жена мастера бродит по мостам в два часа ночи в одиночку?
Оставался только лед.
Я подошла к гранитному спуску у набережной Макарова.
Ступени были занесены ровным белым сугробом. Я нащупала носком ботика край камня, осторожно соскользнула вниз и встала на ледяной панцирь реки.
Лед под ногами отозвался глухим, протяжным гулом — где-то на середине стремнины тяжелый пласт треснул от мороза, звук прокатился под водой и затих под Васильевским островом.
Я не испугалась.
В декабре лед на Неве стоял уже третью неделю, толщина торосов достигала полуаршина — по такой броне можно было пускать легкие танки.
Главное было держаться натоптанной за день пешеходной тропки, где снег был сбит подошвами тысяч рабочих, ходивших с Петроградской стороны на заводы Васильевского.
Я поглубже надвинула серый пуховый платок, закрыв рот и нос от секущей ледяной крупы, и пошла через реку.
Ветер на открытом пространстве был чудовищным.
Он налетал слева, с Финского взморья, сбивал с шага, рвал полы тяжелого драпового пальто, норовил вырвать саквояж из онемевших пальцев. Вокруг не было ничего — только белая, бешено крутящаяся мгла, в которой тонули шпили соборов и громады дворцов. На мгновение накатило то жуткое, бездонное ощущение одиночества, которое испытывает человек, оказавшийся посреди полярной тундры.
Но я не сбивала дыхания.
Раз, два. Вдох — выдох. Скрип валенка о наст.
Под сукном пальто мерно шуршал пакет с документами на имя Полины Ильиной. Михаил ждал. Он стоял на тупике у растопленной печи, и эта мысль держала меня крепче любого стального троса.
Через двадцать минут впереди выросли гранитные уступы набережной Васильевского острова.
Я выбралась по пологому снежному надуву на тротуар у Седьмой линии.
Здесь было тише. Монументальные дома екатерининской и павловской эпохи закрывали улицы от прямого удара бурана. Васильевский остров спал мертвым сном: трамвайные провода висели оборванными плетьми, витрины закрытых магазинов ощетинились фанерными крестами, по мостовым неслись лишь поземные белые змеи.