Я сделала один быстрый, плавный шаг вперед, перекрывая собой дверной проем детской и отрезая Ксению от девочки.
— Голос на ребенка повышать в моем присутствии вы не будете, — сказала я так тихо и холодно, что у Ксении перехватило дыхание. — Никогда. Ни при каких обстоятельствах. А если вы еще раз посмеете прикоснуться к ней пальцем или напугать — вашей запиской в ЧК вы будете вытирать слезы в коридоре трибунала. Я найду способ донести до комиссара дивизии, какими методами машинистка Петросовета решает свои жилищные вопросы за счет генеральской сироты.
Ксения отшатнулась, судорожно прижав к груди соболью муфту. В моих глазах она увидела то, чего никак не ожидала встретить в бедной сиротке — ледяную, расчетливую силу взрослого человека, который не боится ее угроз и умеет бить наотмашь по самым уязвимым местам.
Она открыла рот, чтобы выдать новую порцию площадной брани, но звук застрял у нее в гортани.
За моей спиной щелкнул замок.
Тяжелая дверь кабинета медленно отворилась.
На пороге стоял генерал Стрельцов.
Он был в своем темно-зеленом френче, без пояса, с расстегнутым воротом, из-под которого виднелась полотняная нательная рубаха. В зубах дымила неизменная папироса, а руки были заложены в карманы галифе. Судя по тяжелому, насупленному взгляду из-под нависших седеющих бровей, он стоял за дверью не одну минуту и слышал каждое слово этой безобразной сцены.
Ксения мгновенно преобразилась.
Ярость на ее лице сменилась маской слащавого, слезливого страдания с такой виртуозной быстротой, какой позавидовала бы любая второсортная актриса Александринского театра. Она всплеснула руками, картинно покачнулась и защебетала, растягивая гласные:
— Саша! Сашенька, наконец-то! Ты только посмотри, что здесь творится! Эта девица совершенно отбилась от рук! Я пришла проведать сиротку, принесла ей гостинцев, а эта нахалка оскорбляет меня прямо в дверях, швыряет перчатки и грозит комендатурой! Она же память Верочки позорит, Саша! Выгони ее сей же час, я сама останусь за ребенком ходить, мне для памяти сестры ничего не жалко!
Стрельцов не шевельнулся.
Он медленно вынул папиросу изо рта, выпустил густую струю сизого дыма прямо в потолок и перевел тяжелый, налитый свинцом взгляд на перчатки, валявшиеся на паркете. Затем посмотрел на меня — спокойно стоявшую у двери детской, затем — на побелевшую от штукатурки свояченицу.
В коридоре повисла тишина такой плотности, что было слышно, как на кухне капает вода из медного крана.
— Долго орать будешь, Ксения? — негромко, с хрипотцой спросил генерал. Голос его звучал глухо, но в нем вибрировала та страшная командирская сталь, перед которой смолкали полковые митинги.
Ксения осеклась на полуслове, моргнула:
— Но, Саша… она ведь…
— Перчатки подними, — перебил он ее, не повышая тона, но так, что у Варвары в углу затряслись коленки. — Сама бросила — сама и подними. Здесь тебе не дворянское собрание и не трактир на Лиговке, чтоб прислугой командовать.
Свояченица генерала задохнулась от обиды:
— Я?! Я буду поднимать с полу перед этой…